Его била дрожь. Потрясая кулаками, из последних сил удерживался от искушения самым радикальным способом оборвать нескончаемый поток обиднейших слов:
— Я никто? Да меня знает полгорода! Я… я что, прибился к тебе нищим мальчишкой с мелочью в кармане? Кто это все заработал, кто?
Он обводил руками стенку-горку со стеклянными полками, ломившимися от изобилия хрусталя, и люстру из богемского стекла, и навороченную аппаратуру, приводя доказательства своей состоятельности.
— А на чьи деньги? — уточнила она и попала в самое яблочко. Удар пришелся ниже пояса. — Кем ты был? Торгашом с тремя лотками, торговал самопальной водкой? Ишь, возомнил о себе. Да без моего отца…
— Положим, не киосков, — опроверг он, дрожа от возбуждения. — И без твоего папочки поднялся бы…
— Ах, папа тебе не помогал?! Не давал тебе кредиты в ущерб банку? Не ввел тебя в Деловой клуб, не благодаря ему ты обзавелся знакомствами, и вообще, не стал тем, кем являешься? Думаешь, он для твоей выгоды старался? Он делал это для меня и ради меня, потому что с твоими грошовыми заработками я бы не смогла купить себе нормальную шубу.
— Ну уж!.. — запротестовал он, и щеки его запылали.
— А что ты скажешь против, милый? — она язвительно улыбнулась и вдруг предложила: — Не нравлюсь, как есть, разводись! Папа сразу поднимет твои долги и векселя. Знаешь, где ты окажешься через неделю? На паперти с протянутой рукой. Ты, друг ситцевый, не с помойки меня подобрал и не смей обращаться, как с уличной девкой!
И он сдался. В самом деле, он крепко встал на ноги благодаря постоянным денежным подпиткам ее папаши. В наличности средств не имел — все до копеечки вложено в оборот. И случись тестю прижать его к ногтю, придется распрощаться с последней рубашкой.
Он перестал обращать внимание на чрезмерную независимость жены, но всему есть предел. Теперь же, переступив черту, она сама, о том не думая, обрушивала остатки его авторитета и самолюбия, заставляла скрипеть зубами, но молчать. И не поймешь уже, независимость это или трещина, пролегшая между ними.
Женясь, Чехлов не ломал голову над своими чувствами: любит он ее или Ирина просто ему нравится, как любая проходящая мимо женщина? Ему нужен был толчок, как дополнительная ступень космическому кораблю, с тем, чтобы преодолеть земное притяжение и подняться на орбиту. Старт… а для этого — большие деньги и, желательно, под малый процент. Такими деньгами ворочал ее папаша-банкир.
Заполучив жену, он открыл себе доступ к остальному. Но деньги не всесильны. Он не смог получить одного — того, что влекло полунищего Протасова к его взбалмошной жене, которую после всех ее выкрутасов стоило бы бросить. Он бы, Чехлов, так и сделал.
Нет, не бросает, расстилается перед ней ковровой дорожкой, хоть ноги вытирай. Почему? Нет гордости и мужского самолюбия? Или здесь кроется нечто иное, чего он не понимал?
К вечеру небо капризно нахмурилось, исчезло солнце, потерявшись в провисших набрякших тучах. В воздухе запахло сыростью.
Иван все чаще тревожно поглядывал вверх, нутром чуял — скоро жди дождя.
Поляна, куда они вышли, разрешила его сомнения.
— Остановимся здесь, — сказал он, швырнув на землю кукан с рыбой.
Над головой предупреждающе прогрохотало, в небе засветилась голубая дуга.
— Мамочка! — вскрикнула Ирина, вздрогнув от раската. — Опять гроза. Мы же в лесу… В деревья обычно бьет молния.
Не хватало дождя, чтобы Ольга вконец свалилась.
— Пойдем, мужики, — позвал Иван, направляясь к молоденькому ельнику — пушистым деревцам, шумевшим под натиском ветра.
Сильным ударом ножа подкосил ближнее, срезал со ствола пахучие ветки, верхушку отрубил, оставив торчавшие рогатью сучки, бросил и подступил к другому.
— Ломайте ветки, — сказал Протасову. — Только не подряд. Выбирайте те, что побольше.
Протасов ушел в ельник и взялся за работу. Ломать лапник было не с руки, ладони его почернели, стали липкими от смолы, к пальцам приставала мелкая хвоя.
В глубине ельника стоял треск, где-то там орудовал Чехлов.
Сграбастав колючий лапник, Протасов вернулся на поляну.
Иван даром времени не терял. Посреди поляны стоял остов будущего шалаша — вкопанные рогатины с длинной жердью, лежащей на них. Осталось накрыть сооружение еловыми лапами, и укрытие, каким бы ненадежным ни казалось, будет готово.
Укладывая с боков ветки, он понял, почему Иван настаивал именно на больших. Куцые попросту не держались и проваливались внутрь шалаша.
Теряя на ходу лапник, подошел Чехлов, сбросил ношу к ногам Протасова, сокрушенно вздохнул:
— Спасу нет, курить охота. Хоть сухие листья в трубочку сворачивай.
— Не говори, — сказал, поддерживая разговор, Протасов. — Но терпеть можно. Даже на пользу…
Чехлов непонятно чему улыбнулся:
— Смотри, каков терпельщик!
Протасова такое отношение задело за живое, и желание ответить грубостью на грубость так и подмывало его. Но, оставаясь выше, пропустил колкость мимо ушей и ушел за следующей охапкой лапника, разбираясь в головоломке: что происходит с Олегом? Неужели их дружба была столь непрочной, что не выдержала испытаний? А может, и не было этой дружбы, а так… одна видимость!?
