Нобору вслух комментировал, как марки осадки на носу «Лояна» взбираются от лежащей почти у воды отметки 60, пересекают ватерлинию между 84 и 86 и, наконец, достигают 90 около якорного клюза.
– Неужели вода дотуда доходит? Вот кошмар! – восклицал Нобору с нарочито детской интонацией, прекрасно улавливая настроение матери и угадывая в фигуре, пристально глядящей в море, сходство с одинокой обнаженной женщиной перед зеркалом. Мать не ответила.
На другом берегу высились кварталы Нака-ку со стелющимся серым дымом и полосатой Морской башней. Море было усеяно лесом белых мачт. Над ними, высвеченные послеполуденным солнцем, висели ослепительные кучевые облака.
Из-за «Лояна» показался лихтер, который закончил погрузку и отделился от борта, усиленно подталкиваемый паровым буксиром.
Рюдзи сошел с судна только в шестом часу. Уже был готов к поднятию трап с натянутой серебристой цепью.
Портовые грузчики в желтых шлемах гурьбой спустились по трапу, уселись в автобус с надписью «Н К°. – Портовые операции» и укатили. Уже уехал восьмитонный портовый кран. Погрузка закончилась. И сразу появился Рюдзи.
Фусако и Нобору бросились к нему, догоняя длинные тени. Рюдзи придавил ладонью кепку Нобору и рассмеялся, глядя, как тот скуксился под наехавшим на глаза козырьком. От работы Рюдзи делался веселым.
– Вот и пришла пора прощаться. Во время отхода я буду на корме. – Он указал пальцем на длинную корму судна.
– Я надела кимоно. Подумала, ты какое-то время его не увидишь.
– Разве что на японских туристках в Америке.
Говорить было на удивление не о чем. Фусако хотела сказать о своем предстоящем неминуемом одиночестве, но не стала. Словно мгновенно потемневшая надкушенная белая яблочная мякоть, их расставание началось три дня назад, в момент встречи на этом судне. А значит, в ощущении разлуки в действительности не было никакой новизны.
Ну а Нобору… Нобору под маской ребячества нес караул, зорко охраняя безупречность всей мизансцены. Охранять ее было его миссией. Чем быстрее все закончится, тем лучше. Тем меньше пострадает безупречность.
Сейчас Рюдзи – мужчина, расстающийся с женщиной, чтобы отправиться на другой конец земли, моряк, второй помощник – являл собой совершенство. Как и мать. Мать – оставляемая женщина, словно красивая парусина, раздуваемая ветреными радостными воспоминаниями и грустью расставания, – тоже была совершенна. И не важно, что в эти два дня они допускали промахи, – главное, нынешнее мгновение было безупречным. Нобору опасался лишь того, что Рюдзи ляпнет какую-нибудь глупость. Из-под низко надвинутого козырька он поочередно наблюдал за их лицами.
Рюдзи хотел поцеловать женщину, но не мог – стеснялся Нобору. Словно умирающий, он желал быть одинаково добр со всеми. Ему хотелось как можно скорее раствориться в ощущении несоизмеримой важности чужих чувств и воспоминаний перед его собственным, не таким уж важным, существованием.
Фусако старалась не томиться ожиданием прощания. Она злилась на мужчину, являвшего собой пример твердости человека, оказавшегося на своем месте, занятого своей работой. Он казался строго очерченным и будто не желал выходить за пределы своего контура. Вот бы этот контур был расплывчатым, похожим на облако. А так, разве в состоянии ее память хранить это твердое упрямое тело? И эти излишне резкие брови, и широкие плечи…
– Пишите нам письма. С красивыми марками. – Нобору прекрасно справлялся со своей ролью.
– Ага. Буду отправлять из портов. И вы пишите. Письма – главная отрада моряка.
Он извинился – пора готовиться к отходу. Все по очереди пожали друг другу руки. Рюдзи поднялся по серебристому трапу, оглянулся с верхней ступени и помахал фуражкой.
Солнце медленно катилось в сторону складских крыш, небо на западе полыхнуло, ярко высветив белый капитанский мостик. Крылья перелетающих с места на место чаек были темными, Нобору видел только их подсвеченные солнцем яркие, как желток, перепончатые лапы.
Часть автомобилей покинули причал, открыв путь послеполуденному солнцу. Вокруг стояла полная тишина. Кое-где виднелись крошечные фигурки матросов – один протирал высоченные перила, другой, с повязкой на глазу и с банкой в руках, красил раму иллюминатора. В какой-то момент на вершину мачты взмыл флаг, поднялись по диагонали синие, белые, красные сигнальные флажки.
Фусако и Нобору медленно направились по причалу в сторону кормы.
На складе уже опустился голубовато-зеленый ставень, длинную унылую стену пересекала крупная надпись «Не курить» и небрежно начертанные черно-белые названия портов – Сингапур, Гонконг, Лагос. Покрышки, мусорные баки и выстроенные в ряд грузовики отбрасывали длинные тени.
Вверху на корме пока никого не было. Слышно было, как с печальным всхлипом откачивается вода. На борту крупно выделялась надпись «Берегись работающих винтов». На реющем на ветру муслиновом японском флаге лежала тень от кат-балки.
