Он знал, что до ее дома минут шесть или семь езды. Только на мосту Ямасита-баси они наконец смогли завести более или менее внятный разговор.
– Спасибо за гору писем. Я их по сто раз перечитывал.
– И я… Новый год встретишь у нас?
– Ага… А что Нобору?
– Хотел ехать встречать, но простыл. Да нет, простуда несерьезная, температура тоже не…
Без всякого усилия они вели незатейливую беседу сухопутных жителей. В разлуке такие разговоры представлялись им затруднительными или, хуже того, невозможными, – казалось, не удастся протянуть к ним ниточку из минувшего лета. Прошлое ушло, описав безупречный круг. Они боялись, что во второй раз их вышвырнут из этого сияющего круга, прежде чем они смогут войти в него. Ведь жизнь – это не пиджак, который можно оставить на гвозде, чтобы через полгода запросто надеть снова.
Слезы радости смыли тревогу, придав им сил. Душа Рюдзи словно застыла, он совсем не чувствовал тоски по родным местам. Парк Ямасита раскинулся вдоль дороги, и Морская башня, именно такая, какой он множество раз ее представлял, виднелась над кронами деревьев. И только дождевая дымка смягчала чрезмерную очевидность пейзажа, слегка приближая его к образам, живущим в воспоминаниях, и лишь усиливая тем самым чувство реальности. Он привык, сходя на берег, некоторое время ощущать неустойчивое покачивание окружающего мира, однако никогда еще он не чувствовал себя как сегодня – элементом головоломки, вставленным в дружелюбное, знакомое и близкое пространство.
После моста Ямасита-баси автомобиль свернул направо, к каналу, усеянному серыми, залитыми дождем лодками, и тут же начал взбираться на холм у французского консульства. Беспорядочные тучи расступились, открыв свет высоко в небе, дождь заканчивался. Автомобиль взобрался на холм. Проехали парк. С Ятодзака-дори свернули налево, в узкую аллею и остановились у ворот дома Курода. Мокрая от дождя узкая каменная мостовая постепенно начинала светлеть. Старый шофер раскрыл над Фусако зонт, надавил на дверной звонок.
Вышла прислуга, Фусако велела зажечь свет – в прихожей было темно. Перешагнув низкий порог, Рюдзи ступил в полумрак.
На мгновение его охватило странное чувство неуверенности.
Казалось бы, вместе с этой женщиной он вступает в по-прежнему сияющий круг. И все же было какое-то невыразимое словами отличие. Несмотря на то что и во время их прощания на причале в конце лета, и в последующих письмах женщина старательно избегала взаимных клятв и намеков на будущее, оба они явно желали вернуться из летних объятий в одну и ту же точку. Но Рюдзи, торопясь чувствовать, не обратил внимания на странное тревожное ощущение. Он так и не заметил, что входит в совершенно другой дом.
– Ужасный ливень, – произнесла Фусако, – но вот-вот закончится.
В это мгновение в коридоре зажглось электричество, осветив тесную прихожую с полом из мрамора с острова Рюкю и зеркалом в венецианском стиле.
В гостиной ярко горели дрова в камине, на самбо[68], выстеленной папоротником, высилась пирамидка из рисовых лепешек моти[69]. Домработница внесла чай и тепло поприветствовала Рюдзи:
– С возвращением! Все вас очень ждали.
Облик гостиной изменился – повсюду виднелись вышивки Фусако, на полке появился теннисный кубок.
Фусако рассказывала по порядку. После отъезда Рюдзи она еще сильнее увлеклась теннисом и родзаси[70]. По выходным, а иногда и по будням, ходила в теннисный клуб в Мёкодзидай, а вечерами брала в руки пяльцы. В ее вышивках стало больше морских сюжетов. Черные корабли[71] с ширм нанбан[72], подушки с изображением старинных штурвалов – всего этого не было летом. А кубок она буквально на днях завоевала в предновогоднем женском парном турнире. Вместе с вышиванием этот кубок словно служил доказательством скромного целомудрия оставленной на берегу Фусако.
– Ничего хорошего не происходило. В твое отсутствие, – произнесла она.
Фусако рассказала ему о том, как думала с досадой: ну вот, совсем не собиралась ждать, но начала, как только он уехал. Стараясь позабыть его, она с головой ушла в работу, занялась клиентами, а после их ухода в тишине магазина вдруг услышала журчание фонтана в патио. И этот звук ошеломил ее. Оказалось, что в это самое мгновение она уже ждет и считает дни до их встречи…
Теперь она могла говорить красноречиво, не сдерживаясь, не то что раньше. Возможно, это тон все новых и новых писем давал ей немыслимую свободу.
Рюдзи тоже мог теперь говорить вольнее, чем раньше, стал более дружелюбным. Эта перемена началась с ним в тот момент, когда в Гонолулу он получил первое письмо от Фусако. Он стал заметно проще в общении и даже с удовольствием травил байки в кают-компании. Вскоре офицеры «Лояна» выведали подробности его любовной истории.
– Навестишь Нобору? Мальчик так ждал встречи с тобой, всю ночь не спал.
Рюдзи незамедлительно поднялся. Он, уже вне всякого сомнения, был здесь нетерпеливо всеми ожидаем и любим.
