Казалось, и прическа, и тело Фусако готовы вот-вот раствориться в ароматах летней ночи.
Вплетенные в ее ладонь толстые мужские пальцы завтра закатятся за горизонт. Сейчас это казалось Фусако совершенно невероятным.
– Из-за тебя я морально опустилась, – неожиданно произнесла она, замерев у сетчатой ограды озеленительной компании, уже закрытой в этот час.
– Почему это? – Рюдзи удивленно остановился.
Фусако вгляделась в пространство за сеткой, где в густой темноте среди потушенных фонарей плотно росли тропические деревья, кустарники и розы, высаженные в качестве образцов. В потемках разросшаяся зелень неестественно переплелась, являя собой зловещую картину, словно им внезапно показали их собственные внутренности.
– Почему это? – повторил Рюдзи, но Фусако не ответила.
Ей хотелось сказать о своем недовольстве, о том, что она, хозяйка прекрасного дома, вынуждена, как какая-нибудь морячка, принять на себя роль покинутой женщины. Но так недалеко и до слов «завтра пора расставаться».
Одинокая морская жизнь приучила Рюдзи не идти напролом. В его вопросе слышалась насмешка: ох уж эти женщины, все бы им ворчать.
Чем сильнее одолевали его горькие мысли о завтрашнем расставании с этой женщиной, тем больше та же горечь настраивала его на мечтательный лад, звуча в голове рефреном: «Мужчина отправляется в путь ради благородной цели, оставляя женщину на берегу».
Это была полная чушь. То, что в морском деле нет никакой благородной цели, Рюдзи знал, как никто другой. В нем есть только вахта, связавшая ночь и день, до крайности монотонный быт, житейская скука да будни жалкого узника.
А еще предупреждающие радиограммы:
«В последнее время в южной части прохода Ираго и в районе входа в пролив Курусима участились аварии с судами нашей компании. Особое внимание следует проявлять при навигации по проливу и заходе в порт. С учетом нынешней ситуации прошу экипаж осуществлять безаварийную навигацию и надеюсь на ваше содействие. Начальник морского отдела».
С тех пор как начался спад в их отрасли, ни одна многословная радиограмма не обходилась без пресловутого «с учетом нынешней ситуации…».
День за днем судовой журнал – погода, направление ветра, сила ветра, атмосферное давление, состояние волнения, температура воздуха, относительная влажность, показания лага, скорость и время в пути. Журнал, куда вместо души человеческой – ее вписать невозможно – тщательно и регулярно вносилось описание капризной морской души.
В кают-компании кукла Сиокуми[64]. Пять иллюминаторов. Карта мира на стене. Солнечные лучи изредка тронут свисающие с подволока бутылочки с соусом и тут же отпрыгнут, снова слизнут подсвеченную темно-коричневую жидкость и резко отступят.
На стене камбуза, больше для показухи, утреннее меню на голубой бумаге:
«Суп мисо, тофу с баклажанами.
Сушеная редька дайкон.
Натто[65], лук-батун, горчица».
Рядом обеденное европейское меню – суп и прочее.
В лабиринте машинного отделения выкрашенный зеленой краской двигатель, словно тяжелобольной в лихорадке, непрерывно стонет, сотрясаясь всем телом.
…Завтра все это станет частью его жизни.
Они с Фусако стояли у входа в сад озеленительной компании. Рюдзи слегка надавил плечом на сетчатую дверь. Она оказалась незапертой и мягко отворилась вовнутрь.
– Ой, можно войти. – Глаза Фусако по-детски загорелись.
Украдкой поглядывая на свет в окне сторожки, Рюдзи и Фусако прокрались в рукотворные заросли. Никогда раньше им не доводилось бывать в таком пышном саду.
Взявшись за руки, уворачиваясь от шипов и стараясь не топтать цветы под ногами, они прошли сквозь высокие, в человеческий рост, заросли и забрались в уголок, густо поросший юккой, разными видами пальм – банановыми, веерными, канарскими, финиковыми, а также каучуковыми деревьями и прочими тропическими растениями.
Глядя на белый костюм Фусако, Рюдзи почудилось, будто впервые он встретил ее в тропиках. Осторожно, чтобы не уколоть глаза острыми листьями, они ловко прижались друг к другу. На низкой ноте гудели комары, в воздухе витал аромат духов Фусако, создавая у Рюдзи мучительное ощущение нереальности происходящего.
Между тем во внешнем мире, отделенном от них только металлической сеткой, золотыми рыбками дрожали огни красного неона, да еще свет автомобильных фар изредка пробегал в потемках джунглей. Мерцание красного неона расположенной через дорогу винной лавки настигало женское лицо в тени листьев веерной пальмы, смутно окрашивало красным белые щеки, чернило красные губы. Рюдзи обнял Фусако и долго целовал.
И тогда они утонули в ощущениях, а Фусако в этом поцелуе почувствовала только боль завтрашнего расставания. Поглаживая выбритую мужскую щеку, на ощупь напоминающую насидзи[66], вдыхая запах плоти, источаемый грубым мужским торсом, Фусако чувствовала, как каждый уголок его тела напоминает ей о неизбежном расставании. Она явственно понимала, что этим крепким объятием Рюдзи желает убедиться в самом факте ее существования.
