Подумав, Нобору стер третий пункт. Он явно проигрывал перед безукоризненностью и объективностью первых двух. При внимательном рассмотрении субъективность третьего пункта говорила скорее о незрелости самого Нобору, чем о преступлениях Рюдзи.
В бешенстве Нобору выдавил на зубную щетку целую гору пасты и драл десны, пока из них не пошла кровь, затем пришел в отчаяние, глядя, как из глубины зеркала из окутавшей неровные зубы бледно-зеленой пены торчат детские клыки. Ментоловый запах очистил его гнев.
Сбросив под ноги рубашку, Нобору надел пижаму, обвел взглядом комнату. Ящик комода по-прежнему лежал на полу.
Он приподнял его – теперь он казалась тяжелее, чем когда он его вынимал. Ему в голову пришла идея, и он снова опустил ящик на пол. Привычным движением ловко скользнул в нишу.
В первое мгновение Нобору показалось, что щель законопатили. Эта мысль заставила его содрогнуться. Щели не было видно. Поискав на ощупь, он понял, что она на месте. Просто темнота по ту сторону не позволяла сразу ее обнаружить.
Нобору пристально вгляделся в щель. Значит, домработница заходила к матери закрыть жалюзи – вот почему стукнула дверь. Долго напрягая зрачки, он смог наконец разглядеть едва заметную полоску света на латунной кровати в новоорлеанском стиле. Свет был едва различим и походил на плесень.
В остальном комната была непроглядной, словно нутро большого гроба, ее чернота, хранившая следы дневного жара, таила лишь разные оттенки мрака и полнилась такой непроглядной тьмой, какой Нобору еще не видел.
Вчера они заночевали в скромной гостинице у моста Ямасита-баси. Будучи известной в Йокогаме личностью, Фусако побоялась останавливаться в крупном отеле. Сотни раз проходя мимо этой гостиницы, она не думала, что когда-нибудь сама остановится в этом похожем на районную управу безвкусном двухэтажном здании с пыльным палисадником и виднеющейся сквозь стеклянную дверь унылой стойкой с календарем судоходной компании на стене.
Едва вздремнув, утром они расстались до отхода судна. Фусако – чтобы заглянуть домой, переодеться и идти в магазин, а Рюдзи – подменить первого помощника, пока тот ходит по магазинам, а потом до самого отхода руководить погрузкой.
Отход назначили на шесть вечера. Все эти дни стояла сухая погода, и погрузка уже четыре дня круглосуточно шла по графику. Дальше «Лоян», подчиняясь воле владельца груза, отправлялся в бразильский порт Сантос.
Фусако ушла из магазина пораньше, в три часа. Зная, что Рюдзи не скоро теперь увидит женщину в кимоно, она специально надела юката из шелка тиримэн[67], взяла зонтик от солнца с длинной серебряной ручкой и вместе с Нобору на машине отправилась в порт. Дорога была свободна, и примерно в четверть пятого их автомобиль уже стоял на пристани.
Краны и грузовики все еще теснились вокруг склада временного хранения, на стене которого черной плиткой было выложено «Третий городской». Шатко двигалась грузовая стрела «Лояна». Фусако дожидалась в прохладном салоне автомобиля, пока Рюдзи закончит работу и спустится.
Нобору был нетерпелив. Выскочив из машины, он отправился посмотреть, что происходит с обратной стороны лихтерной стоянки и складов.
Внутри склада под грязным зеленым металлическим каркасом грудились новые белые деревянные ящики, повсюду перехваченные черными пряжками и маркированные английскими буквами. При виде рельсов, теряющихся в залежах груза, Нобору ощутил одновременно радость и легкое разочарование – так бывает, когда, бредя вдоль знакомого речного русла, доберешься до истока.
– Мама! Мама!
Он подбежал к машине, забарабанил в окно. В фигуре у брашпиля «Лояна» он признал Рюдзи.
Захватив зонтик, Фусако вышла из машины. Встав рядом с Нобору, помахала Рюдзи рукой. Рюдзи в грязной рубашке и криво надетой морской фуражке поднял в приветствии руку, но тут же снова исчез с озабоченным видом. Нобору вдруг почувствовал необъяснимую гордость оттого, что Рюдзи работает, и судно вот-вот отойдет.
Ожидая, когда он покажется вновь, Фусако раскрыла зонт и стояла теперь на улице, глядя на портовый пейзаж, разрубленный на части тремя швартовочными канатами «Лояна». Каждая черточка слишком ярко горящего в послеполуденном солнце ландшафта, словно морской солью, была изъедена глубокой саднящей грустью. Вплетенная в яркое пространство печаль пронизывала монотонные удары складируемых железных листов и скрежет металлического троса.
Жар отражался от бетонной поверхности пирса. Не помогал даже слабый морской ветерок.
Мать с сыном присели на край пристани, спиной к жаркому послеполуденному солнцу, и смотрели, как море пенисто гонит мелкие волны к каменным плитам в белых, словно плесень, крапинках. Пришвартованные на лихтерной стоянке суда разом придвигались, покачиваясь, и тут же отступали. В грязной воде плавали бревна, и одно, особенно гладкое и блестящее, тоже надвигалось и отступало в такт колыханиям волн.
Отражающая солнце сверкающая поверхность моря переплеталась с яркой синевой неба, складывалась в монотонный узор, заполнявший все пространство.
