Как только мать и Рюдзи вышли из комнаты, Нобору, багровый от злости, закашлялся, выхватил из-под подушки дневник и написал:
Нобору отложил ручку и задумался, но потом, разозлившись еще больше, дописал:
Затем устыдился своего гнева. Он ведь тренируется «ничего не чувствовать». Нобору несколько раз ударил себя, внимательно вслушался в ритм собственного сердца и, убедившись, что в нем не осталось ни капли гнева, перечитал третий и четвертый пункты. Тем не менее он не нашел нужным хоть что-то в них изменить.
В этот момент из соседней комнаты донесся неясный звук. Похоже, мать там. И Рюдзи тоже… А он не заперт на ключ. От следующей мысли сердце Нобору забилось сильнее. Как в незапертой комнате в этот утренний час незаметно и как можно скорее тихо выдвинуть ящик комода и забраться в нишу?
Фусако в подарок досталась дамская сумочка из кожи броненосца. Странную вещицу с болтающейся, похожей на мышиную, головой, грубой застежкой и швами Фусако носила с удовольствием, хвасталась ею в магазине, заставляя хмуриться управляющего Сибуя.
Последний день уходящего года они провели в разлуке – в «Рексе» было полно работы, а Рюдзи не удалось увильнуть от вечерней вахты. Такое расставание на полдня казалось теперь естественным.
Фусако вернулась из магазина уже после десяти вечера. Рюдзи помогал убирать дом, и вместе с Нобору и прислугой они управились гораздо быстрее, чем в прошлые годы. Словно во время судового аврала, Рюдзи деловито раздавал указания, а Нобору, у которого только сегодня утром упала температура, радостно их выполнял.
Рюдзи в свитере с засученными рукавами и с обмотанной полотенцем головой и Нобору с таким же полотенцем и румянцем во всю щеку. К приходу Фусако они как раз закончили уборку на втором этаже и спускались по лестнице с ведрами и тряпками наперевес. Фусако взирала на них одновременно с изумленной радостью и тревогой за Нобору.
– Ничего. Поработает да попотеет – всю простуду как рукой снимет. – Грубоватые слова Рюдзи были хоть и резкими, зато очень «мужскими», давно не слышанными в этом доме. Даже старые балки и стены, казалось, мгновенно встали по стойке «смирно».
Провожая старый год, вся семья за лапшой под гул предновогоднего вечернего колокола слушала повторяемую из года в год историю домработницы:
– Помню, мой бывший хозяин, господин Макгрегор, под Новый год собрал гостей, и ровно в двенадцать они как давай целоваться. И ко мне – щечка к щечке – прильнул бородатый ирландский джентльмен…
Едва оказавшись в спальне, Рюдзи обнял Фусако. При первых признаках рассвета он ребячливо предложил:
– А давай встретим восход в парке?
Неожиданно для себя Фусако поддалась его сумасшедшей идее.
Они торопливо натянули все, что могли. Фусако на колготки надела рейтузы, а поверх кашемирового пуловера натянула роскошный датский лыжный свитер. Рюдзи накинул ей на плечи бушлат, и крадучись они вышли на улицу.
Предрассветный воздух приятно холодил разгоряченные тела. По пустынному парку они бежали навстречу брезжившему рассвету, хохотали до упаду, гонялись друг за дружкой в кипарисовой роще, старательно дышали, соревнуясь в яркой белизне идущего изо рта пара. Их губы, уставшие за ночь, словно покрылись изнутри тонкой коркой льда.
Они подошли к глядящему на порт парапету уже в седьмом часу. Венера сдвинулась к югу, светящиеся окна домов, складские фонари, мигающие красные и зеленые бортовые огни стоящих в море кораблей были по-прежнему яркими. Вращающийся сноп маяка Морской башни все еще четко врезался в сумрак парка, но контуры домов уже проступили, а на востоке пробивался в небе пурпур.
Качающий ветки кустов холодный ветер донес к ним далекий и неясный, трагичный и прерывистый, первый в этом году петушиный крик.
– Пусть этот год будет хорошим, – вслух помолилась Фусако.
Она подставила лицо ветру, и Рюдзи чмокнул ее в губы.
– Этот год будет хорошим. Само собой.
Красные огни пожарной лестницы одного из зданий постепенно соприкоснулись с границей медленно обретающей очертания водной глади, и Рюдзи почудилось в них что-то болезненное. В мае ему исполнится тридцать четыре года. Самое время завязать с затянувшимися фантазиями. Понять, что в мире не существует предназначенной лично для него славы. Пусть тусклые складские фонари под первыми невнятно-серыми лучами противятся пробуждению, но Рюдзи пора избавляться от иллюзий.
Даже в первый день нового года порт полнится звуками. От лихтерной стоянки с глухой дробью отходит плоскодонная баржа.
Огни стоящих в море судов постепенно бледнеют по мере того, как четко проступающая водная поверхность окрашивается багрянцем. 6:25. Разом гаснут фонари в парке.
– Не холодно? – в сотый раз спросил Рюдзи.
– У меня даже десны замерзли. Ничего. Скоро солнышко встанет.
