— Эх, черт бы тебя побрал! Ни на учебе, ни на войне, ни на работе — нигде от тебя толку нет! А я ему еще как дельному человеку косу дал: мол, учи других…
— А я разве напрашивался? — стал оправдываться Кулжабек. — У меня и нога не зажила…
— Иди ты отсюда! Болтун! — рассердился еще сильнее дед Шамыр.
Кербез с жалостью смотрела на Кулжабека. Красный от стыда, надрывно кашляя, он побрел к коню, волоча раненую ногу, не поднимая глаз от земли.
— Дед, зачем ты его обидел? Видишь, как он кашляет? Мы же его специально на легкую работу, помощником ветврача, поставили, — укоризненно заметил Бокон, правя бруском затупевшую косу.
— Руки-ноги ведь на месте? Неужто не мог косить научиться! — проворчал Шамыр.
— Что вы на него накинулись! — вмешалась в разговор пожилая женщина громадного роста, которую все называли Балбан-апа[2]. — Человек, можно сказать, из ада вернулся, со смертью уже повидался, хоть и моложе вас! А вы…
— О наша великанша! Ты права, — улыбнулся Бокон.
— Ох и лиса же ты, Бокон! — невольно улыбнулась и женщина, продолжая косить.
Все в аиле уважали Балбан-апа за прямодушие, честность. Кербез с восхищением смотрела, как косит она, ничуть не отставая от Бокона, потом решительно сжала косу руками и, как учил дед Шамыр, сильно и плавно махнула ею. Трава неожиданно ровно упала за косой. Окрыленная первым успехом, Кербез опять повела косой. Ноги непослушно заплетались, сердце стучало так, будто хотело выскочить из груди, но Кербез уже ничего не замечала. «Не так уж и трудно, оказывается. Даже интересно», — подумала она, уже смело орудуя косой.
Во время обеденного перерыва Кербез вдруг почувствовала, что руки ее словно окаменели, перестали повиноваться ей, онемела поясница да и ноги. Уулча и Тунук тоже бессильно лежали на траве, пряча голову под крохотной тенью, которую отбрасывал чапан, накинутый на поставленную вертикально косу.
Балбан-апа что-то оживленно рассказывала сидевшим рядом с нею женщинам.
Кербез прислушалась:
— Тогда советская власть только установилась, — вспоминала Балбан-апа. — Свобода, женщинам равные права… Помню, на празднике это было. Кажется, Первомай отмечали. И его решили два аила — наш и соседний — вместе провести. Скачки устроили, козлодрание, эниш — борьбу на конях. А потом кто-то предложил устроить для шутки женский эниш. А у соседей была в аиле одна здоровущая баба, раза в два толще меня! Они посадили ее на коня и выпустили на круг. Наши как увидели ее, сразу приуныли. Потом все же стали меня уговаривать, — я-то тоже не хиленькая, — давай, мол, защити честь аила, некому, кроме тебя… Дали мне жеребца гнедого. Сильный, горячий конь был. Седло с двойными подпругами. Господи, молю, не дай опозориться перед всеми… Решилась я таки, села на жеребца, и тут кто-то как вытянет гнедого моего плетью, так он и понесся навстречу той толстухе… А у нее, оказывается, только вид был грозный. Схватила я ее за локоть, скрутила, потащила, вижу — поддается! Пришпорила я гнедого, он как рванется — толстуха-то и бухнулась на землю! Народ тут такой крик поднял — уши заложило!..
…После обеда женщины опять взялись за косы. Войдя в азарт, они прокосили дотемна и, неожиданно для самих себя, скосили изрядный клин.
— Нам-то ничего, у нас кости давно затвердели. Девчат жалко. Надо было их пораньше отпустить. За день-то все равно всего не скосишь. А девчата нам еще пригодятся, — укорила Балбан-апа бригадира.
— Пусть привыкают. Ничего с ними не сделается, — отмахнулся Бокон. — Люди вон на фронте кровь проливают!
— Э, что об этом говорить. Если бы не война, разве пришлось бы женщинам косить! Но ты-то ведь не зря здесь бригадиром числишься, должен понимать: не окрепли они еще… — не согласилась с ним Балбан-апа.
Не чувствуя под собой ног от усталости, Кербез с трудом добралась до дома, открыла дверь: в передней мать варила в котле атала — жиденькую болтушку из муки и кислого молока, разбавленного водой. Она оглянулась на скрип двери, радостно улыбнулась:
— Пришла, доченька! Как, управилась с косой-то?
— Кое-как…
Мать торопливо развязала узелок на платке, протянула дочери конвертик:
— От отца письмо, прочти.
Крупный отцовский почерк. Расспросы об аиле, о родственниках в начале письма, потом отец писал, что работает в лесу, строит железную дорогу. «Как поживаете? Я часто вижу вас во сне. Кербез, дочурка, жаль, что ты не смогла продолжить учебу. Не унывай, работай вместе со всеми…»
Слушая письмо, мать плакала, всхлипывая, как маленький ребенок. А Кербез, прочитав письмо, обрадовалась так, будто наяву увидела отца. «Чего мать рыдает? — не понимала она. — Ведь не один отец там. Все пожилые мужчины аила ушли на трудовой фронт. Вернутся же…»
Мать забрала конвертик обратно, бережно положила в спрятанный за зеркалом узелок с письмами.
Попив аталы, они легли спать, но сон почему-то не шел.
— Айым сильно захворала, — заговорила мать. — Хорошо хоть сын вовремя с выпасов приехал. Он-то тоже на фронте покалечился… Старушка едва жива, а увидела Кулжабека — обрадовалась до слез, все спрашивала, мол, не болеешь ли, лучше ли стало… Мать — она всегда мать…
