— Мама, а Кулжабек, оказывается, косить не умеет, — заметила Кербез. — Дед Шамыр так ругал его при всех, совсем опозорил. А парень-то еле ходит, кашляет все время…
— Что поделаешь. Ворона, сказывают, говорила вороненку: «Не то плохо, что ешь дерьмо, а то плохо, что нет его».
— Ты что все ворочаешься, Кербез? — спросил Карагул.
— Да спокойно я сижу.
— А ты не сиди спокойно, лучше Тунук укутай! — вмешалась Уулча.
— Не надо, мне и так хорошо, — слабо запротестовала Тунук.
— Ее от этого не убудет! — сказала Уулча. — Дома день-деньской суетится, минуты покоя не знает. Муженек-то у нее травинки сам не переломит!
— Чего ты к моему мужу прицепилась? — рассердилась Кербез. — Может, тебе мало одного Карагула? Так забирай моего, ради бога! За так отдам!
— Ты смотри — обиделась! — притворно удивилась Уулча. — Не нужен мне твой муж. Зачем мне лишняя забота? Хоть на себе носи своего Кулжабека! Ведь я тебя жалеючи говорю! И чем только он тебя прельстил?
Тунук и Карагул рассмеялись. Невольно улыбнулась и Кербез.
«От Уулчи не отделаешься, — без обиды подумала она о подруге. — Ей только дай повод позубоскалить… А Кулжабек мой хоть и не такой шустрый, как другие мужья, но что ему по силам — всегда сделает, и никому вреда от него нет, плохого слова никому не скажет. Да и любим мы друг друга, но не кричать же об этом… Уулча и сама все понимает, просто не может без того, чтобы не подколоть меня…»
Когда мать Кербез зашла проведать на следующий день Айым, то увидела у изголовья больной плачущего Кулжабека. Стыдясь вошедшей, парень торопливо вытер слезы.
Больная, увидев соседку, прошептала слабым голосом:
— Не плачь, сынок. Крепись. В этой жизни счастливы крепкие…
Мать Кербез попробовала ободрить старушку, но та только грустно улыбнулась:
— На все воля божья. Я свой век отжила… Сына жаль. Хорошо, хоть повидать напоследок успела. И невесты я ему подходящей не смогла найти… Пригляди за ним. Не обижайте его…
Прошло несколько дней, и Кулжабек остался совсем один в стареньком доме. Родственников у него не было.
По утрам мать из жалости посылала Кербез к нему: «Сходи корову подои. Жалко парня, хворый ведь он. Говорят, таким молоко кипяченое надо пить. Подои, процеди, а вскипятить, я думаю, он и сам сумеет».
Корова у Кулжабека была хорошая, смирная. Кербез приходила рано утром, доила корову, процеживала молоко и уходила, повесив ведро с молоком на крючок у двери. Но вскоре Кулжабек начал вставать до прихода девушки. Он приводил стреноженного на ночь коня, седлал его, посматривая печально на Кербез…
То ли ранней весной это было, то ли осенью поздней? Да, кажется, стояла осень. Несколько дней подряд моросил дождь, а потом аил затопил густой туман. В то утро Кербез, как обычно, подоила корову и собралась уходить, когда Кулжабек вдруг сказал: «Вчера я не смог растопить печь…» — «И молока, значит, не попил?» — спросила Кербез. «Нет», — ответил Кулжабек. Кербез набрала в сарае сухого хвороста, разожгла печь, вскипятила молоко. «Видно, не сумел сырые дрова разжечь, да так и уснул голодный», — с жалостью подумала она, глядя на исхудалое лицо парня, отросшую бороденку. В глазах Кулжабека поблескивали слезы. Чувствуя, как сжалось сердце, Кербез отвела взгляд в сторону.
— Кербез… — неожиданно заговорил Кулжабек. — Видно, на роду мне написано — быть несчастным… Все надо мной смеются. Ведь я даже косу не умею держать… Мало того, еще и хромой, да и кашляю на каждом шагу. Кому я нужен такой?..
— Что я могу знать?.. — Кербез пожала плечами. — Не знаю…
— Не знаешь. И я тоже не знаю. Ничего не знаю. Как косить — не знаю. Как лечить овец — не знаю. Как жить — не знаю! Поэтому знающие и смеются… Но откуда мне знать это?! Проклятая война!.. Почему из тысяч солдат выжил именно я? Ведь такие ребята погибли! Лучше бы я… — Кулжабек горько вздохнул, опустил голову. Пальцы его с силой мяли узду. Кербез долила в бурлящий котел с молоком ковш воды, потом сняла котел с огня, остудила молоко и, налив в чашку, поставила около Кулжабека. Почувствовав запах молока, он обернулся. По небритой щеке парня катилась одинокая слезинка…
Вечером, возвращаясь с работы, Кербез неожиданно увидела на краю табачного поля Кулжабека, стоящего у своего коня. Гнедой, с ввалившимся животом, резко выступающими ребрами, жадно щипал молоденькую травку. А сам Кулжабек, не отрываясь, смотрел на запад, где еще видны были багровые отблески закатившегося за горизонт солнца. «Пришел коня на ночь стреножить, — подумала Кербез. — Наверно, война вспомнилась, друзья, которые остались там?» Она почувствовала, что с ней творится что-то странное. Ей вдруг стало до боли жаль Кулжабека, захотелось подойти к нему, заговорить с ним… Приглядевшись, Кербез заметила неумело пришитую заплату на гимнастерке Кулжабека.
