«Чего это я на него так уставилась? — опомнилась вдруг она. — Разве он мне ровня? Ведь я всегда мечтала выйти замуж за красивого, ладного парня и чтобы он был инженером или учителем. Мечтала ездить с ним в город, в театр, гулять по залитым светом улицам и площадям… А чем плох Кулжабек? За что все смеются над ним? Ведь он никому не делает плохого. Одно — тихий слишком… Да если подумать — разве найдется муж лучше, чем Кулжабек?»
Воспоминания Кербез вспугнул слабый голос Тунук:
— Девочки, замучила я вас, наверно. Мне уже лучше стало, не болит ничего. Может, не будем беспокоить людей среди ночи, поедем обратно? — предложила она.
— О, нет! — испуганно возразила Уулча. — Мало ли что может случиться!
— Какое там беспокойство! Доедем! — решительно поддержала ее Кербез.
— Да и я не из тех, кто поворачивают на полпути! — пошутил Карагул. — Лучше поговорим о чем-нибудь? Вроде раньше бабы любили поболтать?
— А что ты сам молчишь как сыч! Начинай давай! — сказала Уулча.
— Уулча верно говорит. Давай, Карагул, расскажи что-нибудь интересное. Пусть дорога станет короче, — попросила Тунук. — Вот и луна уже выглянула.
В мягком лунном свете чернели горы, таинственно блестела река. Карагул огляделся по сторонам и вдруг намеренно громко откашлялся и басом запел:
— Вот ведь негодник! До сих пор своих песен не забыл! — притворно рассердилась Уулча и шлепнула мужа ладонью по спине.
— Молодец, Карагул! — Тунук звонко рассмеялась.
— Помню, ты эту песню в то лето постоянно пел, да? — спросила Кербез. — На сенокосе…
— Именно! — подтвердил Карагул. — Ведь тогда весь мир для меня не стоил одного ноготка Уулчи! И чтобы понравиться ей, я каждый день упрашивал бедную маму стирать мою единственную белую рубашку, сдувал каждую пылинку с ак-калпака[3], ежедневно смазывал козьим жиром сапоги… Помню, приделал кисточки к сбруе коня, на рукояти камчи узоры вырезал, ай-ай-ай… и все ради вот нее…
— Аа! Теперь, значит, не нравлюсь? — обиженным голосом спросила Уулча. — Зря я тебя тогда пожалела. А если бы не согласилась пойти за тебя, что бы ты сделал?
— Украл бы.
— Чего ж ты сразу не украл?! Все время к нам в обед приходил отдыхать.
— Ой, сдаюсь, сдаюсь…
— А что тебе остается делать? Ведь ты мог и там, где косил, отдыхать? Обед у тебя был с собой. Пообедал бы с дедом Мамышом, отдохнул.
— Да ведь дед сам меня отправлял, — признался Карагул. — Иди, мол, в шалаш. С девчатами, молодухами поболтаешь. У них языки острые — враз просвежишься. А я пока косы отобью. Пока, мол, ты вернешься, и кони заодно отдохнут.
— Выходит, сам бы ты не приходил? — насмешливо спросила Уулча.
— Приходил бы… — сокрушенно вздохнул Карагул. — А дед просто заметил, что я все глаза на тебя проглядел. Помню, говорит раз: «Эх, парень, вижу, ты коней придерживаешь. Хочешь, чтобы девчата нас нагнали? Надо же и их пожалеть. Разве женщины косили когда-нибудь? Нужда заставляет. А когда такие старики, как я, да хромые, как ты, на сенокосилке работали?.. Лучше давай почище косить, огрехов не оставлять, чтобы они, бедняжки, поменьше уставали. А с ними и в обед наговоришься…» Подумал я, вижу — в самом деле верно дед говорит. Стал коней погонять, чтобы побольше скосить. И то тебя вижу перед собой, то кажется, что с фашистами сражаюсь, и, хотя они окружили меня со всех сторон, всех до единого под корень срезаю. Сенокосилка трещит, кони уже взмылены, а я ничего не замечаю, кроме падающей травы, будто хочу скосить до конца саму войну… Потом слышу вдруг голос деда Мамыша: «Сынок, обед уже. Надо перекур сделать. Да и девчата небось заждались…»
— Уулча тоже чем ближе к обеду, тем усердней работала, — вставила Кербез. — Я только диву давалась: откуда у нее силы берутся?
— Я ж его прихода ждала… — призналась Уулча. — Он же меня так со свадьбой торопил! А я думаю: «Выйду замуж — кто будет матери помогать?» Братик, сестренки совсем еще маленькими были. Отец в армии… А этот торопит и торопит! Сказала я матери, а она: «Сама решай, доченька. Карагул парень хороший, работящий. Что я могу еще сказать?.. Лишь бы вы друг друга любили да уважали. Но все же напиши сначала пару слов отцу». А я, перед тем как отцу написать, решила Карагула испытать. «Мать не соглашается, — говорю. — Как мы будем жить, мол, без тебя. Сказала, что если любит, пусть живет с нами. Родители у него молодые, крепкие, без его помощи проживут». Вижу — погрустнел он сразу после моих слов.
— Еще бы не погрустнеть! — воскликнул Карагул. — Аж сердце вздрогнуло, как услышал! «Что ж это — примаком, выходит, буду?! А что отец с матерью скажут? Что люди говорить будут? Опозорюсь. Скажут — ради бабы примаком стал, живых родителей бросил», — думаю. Потом все-таки решился. Отец мой табунщиком работал. Мать еще молодая была. А у них все мал мала меньше. Как они будут жить без Уулчи? И решил: «Пойду в примаки. Умные люди поймут, а глупые… а на глупых не обижаются!»
