— Ты чо! Смотри, как я здорово придумал, смотри, — Козунеткин отстранился от трубы, и даже чуть отодвинулся от самовара, — из трубы поднимался дымок, — а? Круто? Будто щас закипит…
— Делать тебе нечего! Вставай, и пойдем отсюда по-быстрому.
— Куда?
Василий всё никак не мог понять причину возбуждения Аркантова и продолжал сидеть возле самовара.
— Для начала сдадим твою кастрюлю в металлолом.
— Нууу, сказанул! Это ж антиквариат…
— Вставай, вставай, пойдем! Дело есть.
Василий нехотя встал, неторопливо засунул самовар в мешок, и взвалил, крякнув, на спину. Он заметил, наконец, что у Лёни в руках ничего не было.
— Ты что, — картину, гляжу, продал? Ну, куда пойдем-то?
— Не то слово — продал, я ещё и работу надыбал. Видел перца в шляпе? Ну, со мной который шёл?
— Видел. Толстозадый такой, козёл.
— Он, Вася, не козёл, — мужик работу предлагает: мозаику в бассейне выложить. Три на четыре. Не слабо?
— Ух ты!
— Один я не возьмусь, не вытяну, а на пару… а может и третьего привлечём… Надо подумать, место посмотреть. Мы сейчас это дело обмозгуем, обмоем.
Однокурсники направились к магазину…
…Поздно ночью в пустом вагоне метро на конечной станции «Пятницкое шоссе» к спящему пассажиру с мешком на коленях подошла дежурная и похлопала жезлом по склоненной голове.
Пассажир, а это был Вася Козунеткин, поднял голову, с трудом разлепил веки, и попытался что-то сказать. Спросонья и с бодуна у него ничего не получилось, и он только дохнул на дежурную таким крепким сивушным духом, что несчастная женщина чихнула. «Буд…т…е здровы», — наконец промямлил Вася, но встал сам, и вырулил на безлюдную платформу.
— На выход иди, пока не закрыли, слышишь, — на выход! — усталым голосом говорила дежурная, подталкивая Васю в спину.
«Вот те раз, — думал Козунеткин, — попааал… Где хоть я есть? Я же помню, что на «Курской» с Лёнькой попрощался… И вырубился, видать… Ё-моё… Чо делать-то?»…
…Возвращение Лёни Аркантова обошлось без приключений. Хотя и выпили они на радостях с Козунеткиным прилично, но правильного направления в пути Лёня не потерял и к программе «Время» оказался дома.
Жена Валя хотела заругаться, увидев художника в непотребном виде, но когда муж выложил на стол кучу денег, тут же смягчилась.
— Может поешь чего-нибудь? Где это ты так?
— Да Ваську, однокурсника, встретил… Мы с ним… это, работу нашли…
— Я вижу. Работники.
— Не, не, не… Всё путем, Валюха, не переживай. Чаю давай выпьем.
Валентина пошла на кухню ставить чайник, а когда вернулась, Лёня уже спал, выводя носом замысловатые рулады, — накрыла мужа пледом; подошла к столу, взяла деньги, а пересчитав, и совсем успокоилась. Она расправила мятые купюры, аккуратно положила их в бабушкин ридикюль, убрала подальше в шифоньер. «На несколько месяцев хватит», — подумала; заглянула к мальчишкам в комнату: один читал, лежа на кушетке, другой — делал уроки за столом, и отправилась пить чай на кухню одна.
Вся семья была дома и сыта…
Чем дольше Андрей работал над этюдом, тем легче и радостнее становилось на душе.
Краски будто сами смешивались в нужный тон и звучали в едином хоре. Да, сегодня он не только видел, но и слышал палитру, как настройщик, подтянув ту или иную струну, собирает звуки в гармонию и резонанс, так и Андрей осторожно, но безошибочно добавлял к синей небесной краске желтую, смешивал их, чтобы передать на холсте цвет прошлогодней травы, бурых листьев и праха, который вот-вот должен взорваться зеленью. Именно этот, почти неуловимый переход и хотелось запечатлеть в этюде.
Он осторожно, мазок за мазком укладывал краски, и глаз подтверждал, — да, верно, правильно, так, не более синего, с желтым, осторожнее, осторожнее, вот так, так, и тени, — они уходят в синеву… Но камень! Никак не давался Андрею валун. Разбавляя красную краску желтой, он пытался передать блик солнца на нем, но так, чтобы не перекричать золотой куполок в небе. Да, камень лежит здесь, — древен, загадочен, но не главен…
Андрей и не заметил, как протекло время. Ему казалось, что работал совсем не долго. Но нет, это только казалось. Так всегда бывает, когда увлечешься, — время исчезает.
Краски вокруг теряли насыщенность, очертания предметов расплывались, — всё начинало затягиваться лёгкой дымкой, потому что Солнце скатывалось ниже, лучи теряли силу и остроту.
И в это мгновение, когда казалось, что — всё, пора заканчивать работу, вдруг оттуда, из небесного окна пролился золотом невообразимый, горний, нетварный свет, и всё вокруг обрело опять чёткие, хорошо видимые границы: и камень, и дуб, и кусты, и лес у горизонта, и сам незаконченный этюд на мольберте обрёл законченность, будто не хватало холсту небесного золота. Совсем чуть-чуть не хватало, и вот — добавилось.
Андрей стоял ошеломленный. Озарение? Но так бы подумал художник времён прошедших, а нынешнему-то подай
«Ну да, это закатное Солнце коснулось лучом куполка, и, отразившись, так неожиданно осветило всё вокруг, подумал Андрей. — Законы физики никто не отменял…»
