Он наполнил туляка водою и потащил к избушке. Внутри домика расстелил на полу мешковину, а самовар поставил к окну. На газоне собрал сухих веточек, прошлогодних листьев, бумажек. У дома заметил Козунеткин и кусок керамической трубы, которая отводила ливневую воду. «Трубу-то обязательно надо приспособить, чтобы тяга была», — соображал Вася. На газоне же наковырял свеженьких стебельков мать-и-мачехи для заварки. Желтые головки первоцветов ночью были закрыты, но Вася чувствовал пальцами на ощупь плотные, живые стебельки.
«Это чай пользительный, — говаривал дедушка Митрий, — по весне самое оно — такого чайку попить», — вспомнил старика, царствие ему небесное, — Вася.
Сухие ветки и листья быстро разгорелись, и бок самовара стал заметно теплым, а через некоторое время и вода засипела, а Вася всё подбрасывал и подбрасывал сушнячок в топку, — труба гудела, самовар пел. Не дожидаясь кипения, он приоткрыл крышку и бросил внутрь пучок мать-и-мачехи.
Теперь оставалось только придумать из чего пить: в песочнице он нашел несколько детских формочек, одну даже в виде стаканчика, сбегал отмыл от песка под краном и вернулся в избушку, где от самовара стало тепло и уютно.
— Эх, Диоген хренов, — бормотал Василий, еле пролезая в маленькую, сделанную для детей, дверку. — Вот же угораздило!
От хлопот и тепла самоварного в избушке Вася согрелся; голова меньше трещала; глаза как-то сами собой начали закрываться, но что происходило вовне, Козунеткин чуял: вот пёс бездомный просеменил мимо и нерешительно тявкнул на «ожившую» в ночи избушку; в соседнем дворе сработала сигнализация на машине; к среднему подъезду приехала «скорая»; на восьмом этаже засветились и почти сразу погасли два окна.
Шофер «скорой» включил свет в кабине и начал читать газету, но вскоре в поле зрения его попала странная избушка с торчащей из окна трубой, вдобавок из которой валил дым.
Шофер отложил газету, вылез из кабины и направился к избушке.
— Эй, кто там!? Баба Яга поселилась? — позвал шофер, остановившись метрах в двух.
— Кощей Бессмертный, — ответил Вася и высунул в окно огромный кулачище с оттопыренным средним пальцем. — Иди, отсюда…
Шофер покрутил пальцем у виска и вернулся в кабину.
Вася задрёмывал, черные квадраты окон, со всех сторон окружившие его, начинали выстраиваться в хоровод и будто поплыли вокруг…
— Чаёк попивашь? — спросил дедушка Митрий, — эх ты, внучек, внучек… Чо ж ты, под забором-то? Учили мы тя, учили, всё думали: толк-от будет.
— Деда, а ты как здесь оказался? — спросил Вася с недоумением. — Может, выпьешь чайку, раз пришел?… Я твоего заварил — пользительного…
— Налей, погреюсь… Самовар, гляжу, от бабы Мани упёр? Эх, Васька, Васька, в городе научился чужое-то брать.
— Да зачем он ей! Всё равно распаялся, а я починил…
— Починил — дак и отдай! Я сам его сколь раз лудил, но не себе ж забирал. Ты чо, Васька?
— Отдам, деда, отдам… У меня денег-то теперь много будет…
— ДолжОным не будь, а деньги — пустое, щас есть, щас нету… должОным остаться страшно…
И исчез дедушка Митрий. Козунеткин открыл глаза, выглянул в окошко, — чёрный квадрат городского неба светлел.
А Васе стало очень одиноко, так грустно, что из глаз чуть слёзы не покатились. «Один вот, никому не нужен, сижу тут непонятно зачем… Вон вокруг сколько людей живет, — он скользил взглядом по темным окнам, — и каждый сам по себе, и никому друг до друга дела нет. Вытащили на носилках одного… И увезли… И все дела, а человек, может, помер. Никто не проводил, и свет в окнах нигде не зажгли… Так и меня свезут…»
Всё лето работали художники в бассейне у «серого». Серый, он же Викентий Витальевич, сын депутата городской Думы, частым присутствием не мешал. Появится раз в неделю, а то и в две, поглядит, чаще молча, отойдет на другую сторону — посмотрит оттуда, издали, иногда похвалит:
— Эээ, уважаемые… хорошо, мне нравится… и мальчики такие… эээ, тёплые получаются.
— Стараемся, Викентий Виталич! Думаю, скоро закончим, ну, дней десять ещё, — ответствовал Леня Аркантов, выступающий в роли прораба.
— Вижу, вижу… эээ… — мямлил. И уходил.
Бассейн строен при бане. Квадратная яма, выложенная чёрным кафелем, водой ещё не заполнена, и на дне расположился Андрей с ведрами и корытом для приготовления клеевых растворов. Ему, живописцу, поручили составлять растворы, да иногда просили глянуть — тот ли оттенок выложили, что он и делал, отходя к противоположной стене.
Работа близилась к завершению. Способствовала и сухая жаркая погода, стоявшая на Москве.
В душе Андрей жалел, что ввязался в это дело. Уговорил Лёня, посулив хорошие деньги. «Глупо отказываться, старичок, в наше время. И потом, я же тебе не гешефт какой-нибудь предлагаю, а работу. Тяжелую, конечно, пыльную, но ведь не за здорово живёшь… Да и развеешься, а то — поплохел совсем»…
Но развеяться не получалось, — и нынче Андрей чувствовал себя не в своей тарелке. Вся эта работа ему не нравилась, — протестовала душа и ныла от раздрая.
