— Проходи, Королевич ты наш, — поднялась Бабаманя, оправляя фартук. — Проходи, садися вот сюда, — показала хозяйка рукой на свободное место за столом у окна.
Но Вася так растерялся, увидев ещё гостей, что не переступал порог, а стоял на одном месте, держась рукой за косяк, заполняя собой весь дверной проём. Его внимание привлекла русоволосая незнакомка, сидевшая к двери спиной.
Волосы девушки, гладко собранные в косу, открывали маленькие ушки, на которые почему-то сразу обратил внимание Вася, — они прямо на глазах начали краснеть.
То, что Вася смотрит именно на неё, Татьяна чувствовала спиной, и сердце, до этого стучавшее в унисон с ходиками на стене — тик-так, тик-так, тик-так, — вдруг заколотилось быстрее, будто кто потянул гирьку, — тик-тик-тик-тик…
Вася никак не мог понять — кто эта девушка? И откуда она вдруг появилась у Бабмани.
— Да проходи уж, што в дверях-то стоять.
Наконец, преодолев смущение, Вася переступил порог и потопал к столу, по пути зацепил герань на подоконнике, чуть, было, не свалив горшок.
— Экий ты, Василей, здоровенный вымахал — места тебе у меня мало, — ласково ворчала Бабманя, радуясь в глубине души, что с одной стороны — вот какой богатырь, а с другой, что горшок все-таки не разбился. И так и эдак, как ни глянь, — хорошо!
Вася смотрел на девушку и не узнавал её. «Но ведь она должна быть местная, но кто? Кто?» — соображал Козунеткин и не находил ответа.
— Вась, ты не узнаёшь что ли внуку мою! — заговорила и бабушка Галя. — Это ж Танечка наша… Вот выросла…
— Здравствуй… — запнувшись на слове, Танечка медлила: как называть теперь, сидящего напротив мужчину — дядя Вася? Или по имени отчеству? — Здравствуйте… Вася, — сказала она просто.
И тут-то, услышав её серебряный голос, Вася вспомнил маленькую девочку, когда однажды, ещё в юности, он приехал к деду в деревню провести майские праздники, и как по вечерней улице носились «мелкие», сшибая, кто метёлкой, кто веником, майских жуков. Вспомнил, как подбежала к нему девочка, маленькая, сама чуть больше веника, которым безуспешно размахивала, но до жуков не доставала.
— Дяденька, дяденька, — колокольчиком прыгала вокруг, — сбей жука. У меня ни одного еще нет…
Он взял у неё веник и насшибал у березы штук пять. Девочка проворно находила их на земле и засовывала в спичечную коробку.
— Спасибо, дяденька, спасибо, — благодарила она «дяденьку» за каждый трофей, потом, приложив коробочку к уху, внимательно слушала, как жуки отчаянно шуршали и скреблись внутри.
— У меня больше всех теперь! — Глаза девочки сияли неподдельным счастьем. — Больше всех, — звенел чистый серебряный голос, а его смешная обладательница побежала догонять остальных, забыв про веник.
Вот с тех пор, пожалуй, он и не видел её.
Как узнать было ныне Козунеткину в девушке, сидящей напротив, ту — в ситцевом платьице, в растоптанных сандаликах, похожих на оладьи, и надетых на босу ногу, ту — с двумя хвостиками беленьких косичек, ТУ — вдруг превратившуюся в ЭТУ, — красавицу, от которой Вася не мог отвести глаз.
Да, он шутил, ел, нахваливая, пироги, просил налить ещё чаю, говорил, что такого он и не пил нигде, — вот только из бабманиного самовара, а глазами всё смотрел и смотрел на Таню.
Повеселели и обе бабушки, чувствуя, что задуманный план вполне удался.
Они даже раззадорились на песню: «На тоот бааальшак, на пирикрёстыыык, — высоко взяла Бабманя. — Уше ни наадааа бооольши мне спишииить, — пристроилась в унисон и бабушка Галя. — Шииить бес любвиии ни так-тыыы прооосто, но как на светиии бес любви пражииить?» — вопрошали старушки, и умильно поглядывали на молодежь.
Они пели простые, понятные слова старой песни, — и разглаживались морщины, светлели лица подружек-вековух.
Почувствовала и Танечка, что привела её судьба к началу, замкнув всю прошлую жизнь кольцом в этот вечер за столом у бабушки Мани, почувствовала, что произошло именно то, о чём в шутку, но глубоко в душе веря, люди всегда говорили: «Ну, это на небесах свершается. Но как? — не ведомо».
Не ведомо было ни Васе, ни Танечке, но то, что свершилось — ЭТО — они почувствовали оба…
С того жаркого лета, в котором мы оставили наших героев, прошло десять лет.
Всё так же весной разливается Шередарь, отражая бездонный купол неба, который милостью Божьей пока благословляет земли вокруг.
Восточный склон холма, откуда и мы любовались весенним разливом, застроили добротными срубами. Одни поселенцы приезжали из Москвы погостить летом, «на природу»; другие, пожив в удивительном месте, и выйдя на пенсию, чувствовали достаточно ещё сил, и жили круглый год.
Ниже по течению, в благодатном месте у Соснового Бора, построили реабилитационный центр для детей, перенесших онкологические заболевания, — его так и назвали «Шередарь».
Судьба деревенских кладоискателей сложилась по-разному.
