План на вечер задумали старушки деликатный. Дело в том, что у Галины гостила внучка Танечка. Приехала она к бабушке из Калуги, где жила постоянно с родителями. Училась Татьяна в Педагогическом институте, а ныне, получив диплом преподавателя русского языка и литературы, решила летом отдохнуть в деревне у бабушки. Родители предлагали поехать в Турцию или Египет, но она почему-то не хотела и говорила: «Ну что я там? Разве отдохну за две недели? А у бабушки хорошо… Лес, ягоды, грибы… И бабушке помогу, а вы тоже в отпуск приедете. Все вместе будем за грибами ходить».
Она и сама не совсем понимала, — почему это вдруг потянуло её в деревню? Но желание провести лето здесь, в Мятове, ощущалось неодолимое.
В детстве привозили её к бабушке чуть ли не каждое лето, но становясь старше, внучка в деревне скучала. В самом деле, старики, бабушки и дедушки, умирали, молодые всё уезжали, — кто в Москву, кто в Калугу, а кто и на автозавод фольксвагены собирать; кого пьянство косой скосило — так и остались из постоянных жителей бабушка Галина, да её одногодка Маша, жившая на другом конце опустелой деревни.
Но, странное дело, — нынешним летом Татьяна в деревне не скучала. Она просыпалась не очень рано, и, открыв глаза, с удовольствием оглядывала горницу, — её радовали солнечный свет, льющийся сквозь чисто вымытые ею же оконца; толстые зелёные уши фикуса; мерный тик-так старых ходиков с изображением «Утра в лесу», где, встречая утро, замерли медвежата; старый комод, в котором хранилось бабушкино — зимнее, летнее, постельное, — все перестиранное и аккуратно стопками разложенное по ящикам, да ещё пересыпанное цветками пижмы от моли; радовали глаз и стоящие на комоде бабушкины безделушки: балерина на одной ножке, заяц с морковкой, собачка-Каштанка, «Красная шапочка» с корзинкой; фотографии, собранные в одну рамку на стене, с которых улыбались ещё молодые бабушка с дедушкой, их дети: мама Танечки и она сама, — маленькая, стоящая рядом с пионом одного с ним роста.
— Вставай, вставай, внука. Иди-ка на двор, на солнышко, малинки поешь, — говорила бабушка и гладила её по русой голове. — Сегодня вечером в гости пойдем. Маша на пироги пригласила.
Танечка тянулась в постели, закидывала руки за голову и улыбалась.
— Как же хорошо, бабушка, здесь, — никуда бежать не надо! Вот малинки только с куста поесть.
Танечка засмеялась, улыбнулась и бабушка.
Она вспомнила себя молодую, как в такие же годы было ей хорошо-хорошо, не от чего, а так просто, — от того, что здорова, от того, что живы отец с матерью, что дом срубили после войны, что вечером пойдет гулять она с Лёшенькой и там, за деревней под черёмухой, будет целоваться с ним и строить планы…
— Самое твоё время сейчас, внука, созрела, как яблочко, и ждешь — кто бы сорвал… Дааа, детка, счастливые деньки у тебя, счастливые…
— Да ладно тебе, чего там счастливого, — вот на работу теперь надо устраиваться.
— Ну а как же без работы-то, надо, конешно, работать… Но и о себе не забывай, ты в тело-то вошла… Женихи, небось, так и вьются?
— Ага, вьются… Ни одного нет… Да мне и не надо…
— Как это не надо! Скажешь тоже… Надо, Танечка, надо. Ты у нас вон какая справная получилась и лицом, и фигуркой… А тело-то, оно само деточек требует, пора, внука, пора тебе деточек своих рожать, — говорила бабушка и всё гладила Танечку, водя рукой по одеялу.
Танечка смеялась: «Да ну тебя, бабушка, скажешь тоже!», но в глубине души она понимала, что права бабушка, что действительно, — пора, иначе жизнь смысл теряет. Это ощущение края, границы, за которой пустота и бессмыслица, или наоборот — ДРУГОЙ смысл, последнее время не покидало её, — она чувствовала, что что-то должно произойти, и судьба переменится. Она ждала, пугалась, но верила.
Андрей прибрал на столе, из-под — достал две пустые бутылки «Пяти озер» и отнес в ближний у двери угол мастерской, но мусор нынче решил не выносить.
Усталость накатилась, будто камнем придавила, — так всегда действовала на него водка.
Обычно первые два-три стопаря бодрили и веселили, но следующие постепенно ввергали его в мрачное, тягостное состояние, казалось, — всё, конец: Андрей начинал дышать, как рыба, выброшенная на берег: будто кто-то злобный хватал за горло и начинал медленно сдавливать, наблюдая, как вот сейчас он задохнется, вот — не будет поступать кровь к мозгу, вот — бьёт по голове тяжёлым кулаком.
Ощущение ужаса опрокидывало в забытьё. Он бледнел, и тихо постанывая, валился на кушетку…
Среди ночи художник проснулся, голова ещё болела и кружилась, в пересохшем рту еле ворочался язык, хотелось пить. Он встал; пошатываясь, на ослабевших ногах добрёл до крана и сначала умылся, а потом принялся ловить пригоршнями и пить холодную водопроводную воду. Вода противно отдавала хлоркой и железной трубой. Художника мутило.
Он вернулся и присел на край кушетки.
Уже светало, нежно розовело небо на востоке, но город ещё спал — тихо в доме, тишина на улице, лишь робкий свет струился в окно мастерской.
