Сбросив халат, Вика начал, держась за перила осторожно спускаться в воду. «Оооо… Прекрасно… Прекрасно!» — ликовала душа. Вода, будто бы тысячью иголочек, приятно покалывала ноги, и это покалывание и пощипывание Викентий Витальевич отнёс на счет растворенной в воде соли, но, оказавшись в воде по грудь и коснувшись ногами дна, он вдруг почувствовал, как всё тело вздрогнуло, будто от удара, а мышцы свела адская судорога.
Превозмогая боль… Вика… схватился… левой рукой… за металлический поручень…
Сознание, оглушённое красным взрывом, погасло…
Первым из гостей появился в бане Вальдшнеп.
— Викааа! Прости, друг любезный, опоздал! — открыв дверь, с порога заголосил Вальдшнеп.
Но никто не ответил ему, и он покричал ещё громче: «Викентий Витааалич!» — И снова никто не откликнулся и не вышел навстречу гостю. — Наверное, в парилку залез», — подумал Вальдшнеп.
Тут он заметил великолепную мозаику на стене. «Ух, ё-моё… Кто это ему выложил? Интересно, интере…», — оборвалась мысль, потому что в следующее мгновение Вальдшнеп увидел в черном квадрате бассейна, в самом углу, на поверхности воды труп Викентия. Почему он решил, что это плавал труп, Вальдшнеп не понял, но был абсолютно уверен, что это так.
Он попятился к двери.
«Чёрт возьми, пронеси, ай-я-яй… — засверлило в мозгу, и в следующий момент мелькнуло, — надо линять, пока никто не засёк».
Вальдшнеп вылетел наружу, быстро сел в припаркованный пятью минутами раньше Opel Astra, и рванул с места. «Только бы не засекли… только бы не засекли… надо же вляпался…», — вертелась в голове тревожная мысль.
Вальдшнепа не засекли…
По факту смерти Викентия Витальевича Н…ого завели Уголовное дело, но следователи сразу пришли к единственно верному выводу — смерть наступила в результате поражения электрическим током. Найти же того, кто проложил проводку и установил подводные светильники с вопиющими нарушениями техники безопасности, не представлялось возможным, так как никаких документов на эти работы обнаружено не было. Дело закрыли.
А в самом конце недели, в пятницу, состоялся перформанс прощания с телом покойного в Николо-Архангельском крематории.
Народу явилось довольно много — обитатели нескольких арт-подвалов, несколько машин Audi с полосатыми государственными флажками. Крупный, крепкий ещё, пожилой мужчина держал под руку маленькую старушку во всем чёрном, которая всё время подносила к красным глазам белый платочек — родители Викентия Витальевича, — стояли у самого гроба, как-то нелепо возвышавшегося на каталке.
Очередь двигалась споро. Прибежал распорядитель и, посмотрев в какую-то бумагу, сказал, что ИМ в зал №1.
Акулина Ноготь засуетилась, поправила на голове чёрный шарфик, взяла у Вальдшнепа полиэтиленовый пакет и принялась рассыпать на дорожку, ведущую в зал №1, лепестки розовых и темно-красных роз. Но вдруг подул ветер, и лепестки, словно стайка бабочек, перелетели в траву на газон.
Каталку повезли служащие крематория, процессия двинулась вслед. В зале гроб водрузили на постамент. Камерный оркестр заиграл Шопена. Потом распорядитель попросила сказать несколько слов, кто желает.
Шаг вперед сделал Вальдшнеп, он потёр тонкими пальцами лоб и начал говорить:
— Друзья, коллеги, уважаемые родственники, нелепая случайность унесла от нас… сына, друга, любимого…
У мамы начали подкашиваться ноги, кто-то быстро принес черный стул, — она села, не сводя глаз с неподвижной головы сыночка.
Вальдшнеп продолжал:
— Сейчас трудно перечислить все заслуги Викентия Витальевича… Но я думаю, что все будут помнить… его щедрость, его бескорыстную любовь к искусству… Без сомнения многие проекты теперь будут остановлены, не осуществлены… Прощай, Вика… Память о тебе сохранится в нас… Пока… живы…
Вальдшнеп хрюкнул, сглотнув комок в горле, и встал на свое место.
— Кто ещё желает? — спросила женщина-распорядитель.
Никто не пожелал. Опять заиграла музыка; проходя мимо гроба, кто-то клал цветы, кто-то просто дотрагивался до края, обитого голубыми рюшечками.
Гроб закрыли крышкой, и он начал медленно опускаться вниз…
К вечеру жара, наконец, спала. По выцветшему, белесому небу поплыли легкие облака, из квадратной трубы Николо-Архангельского крематория струился чёрный дымок. Ветром его относило к лесу, и там, в кронах, шепчущих свою вечную молитву по усопшим, он терялся.
— Васииилей! — кричала Бабаманя с крыльца соседу. — Васииилей, идешь што ли? Где ты там? Пироги стынут, самовар поспел.
— Слышу я, Бабаманя, слышу, иду щас. — Отвечал Козунеткин, находясь в сарае, — там он освобождал место для хороших и крепких ещё листов шифера. — Умоюсь только, а то в пыли весь, в поту.
Он решил всё-таки оставить с десяток листов, а не переколачивать все на дорогу. «Мало ли, сгодятся в хозяйстве», — думал Вася.
Он умылся тёпленькой водой из стоявшей под водостоком бочки, надел чистую рубашку, пятернёй расчесал кудри и направился к соседке.
— Эх, Бабманя, и дух же у тебя в избе от пирогов! Аппетит так и раз… — осёкся Вася на полуслове, и встал на пороге. — Да у тебя тут целая компания… Бабье царство.
