Не зажигая лампу, Андрей смог различить все предметы в комнате: стол, ноутбук, этюд, сверху прикрытый бумагой, неоконченную картину, с наброшенной мешковиной; пачку денег.
Деньги особенно выделялись, — красные пятитысячные купюры мерцали на столе, хорошо видимые, они притягивали взгляд, торжествуя, светились, сияли даже. Но, ни от их количества, ни от дьявольского «сияния», на душе у Андрея не было радости. Тревожилась душа и ныла…
«Ну, заработал… Да что там заработал! Так — с неба упали. Лето прошло, — думал он, — а что успел? Ничего… Картина как не давалась — так и …»
Художник встал, подошёл к холсту, отвернул мешковину и долго смотрел на незавершённую картину.
Он никак не мог понять — в чём дело? Почему не удавалось передать свет, который не освещал предметы, но который они излучали сами в тот весенний день.
«День сошествия света», — так про себя назвал Андрей то состояние природы.
Он вспомнил иконы Рублёва, — любимую «Троицу», «Спаса Вседержителя», «Преображение», «Спаса в Силах», — все они источали свет. «Светоточили», — подумал Андрей, и порадовался, что нашел верное слово, — «светоточили», — произведя его от мироточили.
Почему же не сходил свет на картину? А без сотворения его она теряла смысл. «Странно… Ведь всё возникло тогда, ещё на этюде… свет был», — размышлял Андрей. Он подошёл к этюду, снял прикрывающую бумагу, и — замер.
Как же так? Художник не верил глазам! Схватив этюд, Андрей бросился к окну, чтобы лучше разглядеть, но в дрожащих руках держал ныне лишь кусок оргалита, испачканный красками, за которыми едва угадывался некогда живой пейзаж.
— Господи, почему Ты делаешь это? Просвети, чтобы я понял. Ты подаёшь мне знак? Господи…
Ему захотелось швырнуть этюд в дальний угол, но Андрей сдержался, понимая, что этим действием он ничего не добьётся, а внутреннее смятение требовало выхода, — усталый мозг, казалось, не выдержит напряжения и тупика.
Уронив оргалит на подоконник, он вернулся к картине; нашел в ящике тюбики «чёрной сажи» и стал выдавливать содержимое на палитру…
Он закрашивал и закрашивал свою неудачу, своё бессилие, свою немочь. Губы сами собой бормотали почти нечленораздельно — господипомилуй…господипомилуй…господипомилуй…
Через некоторое время на холсте образовался чёрный квадрат, сквозь который в нижнем правом углу, — сколько бы Андрей не бросал туда краски, — всё проступал и проступал кровавым силуэтом зловещий камень…
Художник закрыл глаза, и услышал голос, тот голос:
— Думал ли ты,
что всё, касающееся тебя, касается и Меня?
Ибо касающееся тебя касается зеницы ока Моего.
Ты дорог в очах Моих, многоценен, и Я возлюбил тебя,
и поэтому для Меня составляет особую отраду воспитывать тебя.
Когда искушения восстанут на тебя, и враг придет, как река, Я хочу, чтобы ты знал, —
От Меня это было…
И вновь Андрей почувствовал необыкновенную лёгкость, как будто и самого тела нет, но лишь — душа, которая воспаряет высоко, и видит другой мир, сияющий и прекрасный.
Вика сидел в комнате отдыха, любуясь картиной. Хозяин пока оставался один, — гости ещё не пришли, и, пребывая в предвкушении праздника, курил сигару Padron.
Он любил аромат этих сигар, любил ощущать в руке её твёрденькое, шершавое тело, так похожее на ту его часть… самую нежную и трепетную… мальчика…
В предвкушении он прикрывал веки, — в глазах клубились красные шары…
Сегодня приглашены избранные — художник Вальдшнеп, политик Елисеев, артист Ловцов…
Артист почитает Михаила Кузьмина… это: «Где слог найду, чтоб описать прогулку, Шабли во льду, поджаренную булку и вишен спелых сладостный агат? Далёк закат, и в море слышен гулко, — Вика открыл глаза и опять посмотрел на картину, — плеск тел, чей жар прохладе влаги рад…»
Вика встал, запахнул халат и вышел к бассейну — плеск тел… плеск тел… прохлада влаги… на противоположной стене играющие мозаичные мальчики радовали глаз, и даже, как почувствовал Вика, возбуждали. «Сила искусства», — подумал.
Вода в бассейне своей прозрачностью и стерильной чистотой манила войти, погрузиться в неё, и ощутить, как лишний пока жар уходит.
Он подошел к краю, погладил рукой дубовые перила лестницы, ведущей в воду. Приятный запах исходил от воды, потому что, по совету Вальдшнепа, не стал Вика дезинфицировать воду хлором, а растворил в бассейне соль Мертвого моря.
Викентий Витальевич посмотрел на часы, — гости задерживались. Он включил подсветку, — вода фосфоресцировала.
«Ну и ладно, — подумал, — окунусь пока сам». Электронный термометр, висящий на стене, показывал красными циферками температуру воды: 22,3 градуса, потом, автоматически перещёлкнув, показал температуру на улице: 28,7. «Вот, чёрт возьми, какая жара стоит в августе!» — мелькнуло в голове.
