— Как завоевали мы Белую Гору, да казны вашей не нашли, отправили меня с отрядом Удинский Острог ставить. Там и служил, пока возраст не вышел. Выпросился доживать свой век в Чумск. Тянул меня сюда мой грех. В монастырь пошёл, постриг принять хотел. Игумен отказал: смирения должного не увидел. Наверное, из-за долгой воинской жизни моей с кровью да убийством связанной. Молиться ходить разрешил, а даже в послушники не принял. Живу, живу, а смерти Господь не посылает. Прибился вот в этот богатый дом служить. Им охранная дружина нужна была. Собрал своих: их легко опознать можно, коли сам всю жизнь в красном кафтане проходил. У них тоже судьба незавидная: разбросало, раскидало, душу покалечило им такое существование.
— Это судьба всех завоевателей: Про Разброс не скажу, а души своей наёмник, за деньги чужие племена зорящий, сохранить не может!
— Мы в доме вот этом наёмники были, покуда барыню защищать не взялись, господин, а ранее мы на государевой службе состояли, присягу давали. Земли новые Державе добыть отправлены были! Руби голову!
— А кафтаны где вновь обрели?
— Новые господа пошили. Была у них для чего-то надобность, чтобы потешный бой мы разыграли на Белой Горе в каком-то новом времени, где, считай, один Прохор раньше бывал. Обрядили половину дружины в красное, половину — в белое. И переместили.
— Фируз! Оправдай старика: не его бы помощь, сидела бы я сейчас с сестрицами в подземелье под этим домом!
— Принц, я бы советовал Вам подождать со скорой казнью. Поверьте старому отшельнику, — произнес тихо отец Евлампий.
Фируз опустил топор. Вздох облегчения прокатился по гостиной.
— Рано радоваться. Оставайся на месте, старик. Ты ещё не помилован! Убийцу жены моей я нашёл. Теперь желаю знать: жив ли ещё хоть один любодей, мою жену позору предававший? Хотел бы я посмотреть, что за нелюди могли мать моих детей шлюхой сделать!
— Мама! — В голосе Розы был и ужас, и недоверие. Как-то по-новому глядела она на мать, когда отец прилюдно обвинил её в занятиях ремеслом проститутки.
— Да, дочь моя, была я после смерти отца твоего и моего чудесного оживления в золотой усыпальнице полковой шлюхой. Вы двойней родились. А среди чужеземцев я в другом качестве и не нужна была. Тем вас и выкормила.
— Отец! — голос Розы прерывался рыданиями, — и ты будешь маму винить, за то, что она ради нас с Гильфаном такую муку приняла!
— Мне ведомо было её ремесло. Такова была плата за Оживление. Хозяйка Судеб любит иногда пошутить, только не понятны её шутки людям. Со мной она тоже пошутила: вместо того, чтобы стать Бабаем, обезуметь, состариться и умереть, я получил долгий срок жизни, где вынужден был наблюдать безобразную жизнь моей возлюбленной, а спасительного безумия Хозяйка не давала. Это было уже совсем не по обычаю. Год за годом я видел Лилию. Однако не могу при дочери и сыне чернить мать: и так лишнего сказал. Знайте, дети, я мою супругу и вашу мать Лилию, в той жизни не виню! Так есть здесь моей жены сквернитель?
— Есть! Парень, что помогал им осуществить Переход в резиденцию Братства твёрдым шагом подошёл к Фирузу! — Руби мне голову без суда: сам признаюсь: был с твоей женой за мзду малую, медными монетками уплаченную!
— Ну, тебе-то, мерзавец, я непременно голову отсеку. Без всякой защиты!
— Тогда и мне секи, супруг возлюбленный. Признаюсь, что сама Прохора заманила в свои блудные сети. А его помилуй, он не виноват! Малолетним был, я его совратила! — Лилия присоединилась к подсудимым.
— Неужто, по своему хотению и любви с ним прелюбодействовала?
— Не было никакой любви, но совратила, сознательно!
— Ну и сволочь ты, госпожа! — женский голос, произнёсший эти слова, был полон боли и страдания. — Конечно, как тебя сейчас узнать: барыней стала из потаскухи. А мы за тебя здесь жизнь готовы были отдать, змея подколодная! Жена я законная Прохора, а она чуть было совсем парня не сгубила!
Фируз и прибывшие с ним с удивлением обнаружили, что в числе дружины старика Ерофея имеется женщина, статью и силой мало отличающаяся от прочего люда в кафтанах. А вот красоту женскую при этом имела: и статью, и фигурой вышла, и лицом приятна была. Просто дали Духи женщине изрядный рост и силу.
— Ну, коли напомнила ты мне, жёнушка, что по нашему обычаю каждый обвиненный имеет право на оправдание, рассказывайте голубки-полюбовники, что себе в защиту предъявить можете, всё рассказывайте!
Начал Прохор:
— В отрочестве моём любил я без памяти девицу Агафью, ныне жену мою. Это она сейчас барыню сквернословила. Я барыню тоже сначала не узнал. Столько лет прошло, одни прелести её женские помню!
— Кобель проклятый! — Выкрикнула Агафья.
