Я замерла в изумлении. У моего отца — холодного, лишенного эмоций отца — был ребенок в Италии! Ребенок от итальянки по имени София, но… спрятанный там, где только она могла найти его. Холод пробрал меня. Письмо так и не было доставлено. Ребенка спрятали и не нашли? Конечно, теперь, двадцать восемь лет спустя, мне оставалось лишь надеяться, что неизвестная София спасла ребенка и все закончилось благополучно.
Я не знаю, как долго я сидела и смотрела на тонкий лист почтовой бумаги. Выросшая в уверенности, что я — единственный ребенок, я была потрясена, обнаружив в один день, что у меня могут найтись два брата в разных частях света. «Если второй выжил», — подумала я. Может, его отдали в добрую семью, чтобы мать могла забрать его, когда военные действия прекратятся? Как бы мне хотелось в это поверить!
Но понемногу у меня возникало желание узнать всё. Мой отец никогда не вспоминал о своем военном прошлом, но я слышала от матери, что он был очень храбрым пилотом ВВС, выполнял задачи в небе над оккупированной Европой, пока его не сбили и он чуть не погиб. Но я даже не предполагала, что это произошло в Италии. Кто вообще может думать об Италии как о месте, где падали бомбы?
В расстроенных чувствах я отложила письмо. Ах, если бы я узнала об этом до его смерти, я бы расспросила его! Теперь же мне придется выяснять все самой.
Я закончила осмотр обоих сундуков и не нашла ничего представляющего ценность для кого-либо, кроме Лэнгли. Ни одной фотографии первой жены или моего сводного брата, но были маленькие снимки молодого отца, смеющегося с друзьями в кафе. На обороте одного из них было написано: «Флоренция, 1935 год».
Я сдвинула сундуки на одну сторону комнаты и вернулась к разборке бельевых шкафов, кладовой, шкафа в ванной, собиранию кучи вещей для благотворительной организации и столь же большой груды мусора. Я обнаружила, что не чувствую ни малейшей ностальгии, выбрасывая предметы из своего детства, и хотела лишь поскорее справиться с этим делом и заняться поисками.
На следующий день, когда я вытаскивала сумки и коробки, предназначенные на выброс, подъехала машина, и из нее вышли Найджел и какой-то пожилой джентльмен.
— Это мистер Астон-Смит, — представил его адвокат. — Он оценщик. Позвольте ему взглянуть на вещи и оценить мебель.
Я проводила их внутрь сторожки, извиняясь за беспорядок. Я предъявила оценщику семейные портреты и несколько хороших предметов мебели. Мне очень хотелось показать Найджелу письмо, просто из желания поделиться хоть с кем-нибудь, но я не могла решиться.
Мистер Астон-Смит не заставил нас долго ждать. Он походил, бормоча и отмечая что-то в тетради, а спустя весьма короткое время вернулся ко мне.
— Боюсь, здесь не так уж много ценных вещей, — сказал он. — Стол отличный. Вы, вероятно, сможете выручить за него пятьсот фунтов на аукционе. Бюро наверху может стоить чуть поменьше. Часы дедушки также могут принести серьезные деньги. Шкаф — ну, дерево хорошее, но в наши дни никто не захочет покупать столь громоздкий предмет мебели.
— А картины?
— На стене? Копии. Не больше сотни за штуку.
— Я имела в виду другие картины. Работы моего отца.
— Они хороши, я вам скажу, — покивал головой он. — Но ваш отец не сделал себе имени, верно? На больших аукционах для произведений современного искусства все зависит от имени. Для снобов важнее ценность, а не качество. Но даже если их и купят, это будут сотни, а не тысячи.
— А семейные портреты?
