У меня даже настроение улучшилось, когда я открыла первый сундук и обнаружила, что в нем тоже картины, только на этот раз яркие, современные. Я смотрела на брызги итальянского солнца, старые каменные здания, черные кипарисы. Подпись в углу одной из картин гласила: «Хьюго Лэнгли». Мой отец действительно был художником. Более того, талантливым художником. Что же заставило его отказаться от призвания?
Я отложила картины в сторону, намереваясь показать их Найджелу. Может, за них удастся выручить приличные деньги на аукционе, если я решу с ними расстаться. Затем я открыла второй сундук. В нем оказались старые альбомы в кожаных обложках с изысканными застежками.
Фотографии давно ушедших Лэнгли в длинных платьях и смешных шляпах, застывших в том времени, когда они позировали перед камерой, или стояли группами на улице у Лэнгли-Холла с теннисными ракетками, или сидели с чашкой чая за столом, накрытым на лужайке. Я стала свидетельницей образа жизни, который мне вести не суждено.
Оставив альбомы, я достала из глубины сундука другие вещи: серебряный кубок, подаренный сэру Роберту Лэнгли как мастеру охоты на лис, и кубок поменьше — Хьюго за победу в прыжках в высоту во время спортивного дня в Итоне. Напоследок я подобралась к маленькой кожаной коробочке, красиво украшенной тиснением и позолотой. Я открыла ее, предвкушая найти пресловутые утерянные драгоценности, но была крайне разочарована, увидев только крошечного резного деревянного ангела, похожего на какую-то медаль на ленте, пачку из-под сигарет, птичье перо и сложенный конверт. Зачем хранить такой хлам в такой красивой шкатулке — я представить себе не могла. Может быть, кто-то из Лэнгли играл в игры, воображая себя персонажем какой-то истории, как я делала в детстве?
Но когда я взяла пачку из-под сигарет, чтобы выбросить ее, то увидела, что она развернута. На внутренней стороне картонки обнаружился набросок портрета красивой женщины. Это был только крошечный эскиз, сделанный на скорую руку и, разумеется, незаконченный, но каким-то образом он передавал самую суть этой женщины. Я могла видеть ее глаза, сверкающие от радости, когда она смотрела на своего рисовальщика, еле сдерживая счастливую улыбку.
Я разгладила картонку и положила на стол. Затем взяла конверт и узнала элегантный почерк моего отца. На конверте была печать авиапочты, а письмо адресовано синьоре Софии Бартоли в местечко Сан-Сальваторе в Тоскане. Рядом с маркой стояла дата — апрель 1945 года, но письмо так и не было вскрыто. Другая марка, наклеенная рядом с адресом, содержала надпись, и, хотя она была на итальянском языке, я поняла суть написанного: «По этому адресу не проживает. Вернуть отправителю».
Заинтригованная, я осторожно вскрыла конверт. К моей досаде, письмо было на итальянском языке. Мне удалось прочесть: «Миа кариссима София». Я смотрела на эти слова, не веря своим глазам. Чтобы мой холодный и отстраненный отец называл кого-то «своей драгоценной»?! Я не могла себе этого представить! И конечно, он никогда не демонстрировал ни малейшей привязанности моей маме или мне. Я пыталась прочесть дальше, но не поняла ни слова.
Потом я вспомнила, что видела итальянский словарь среди книг, которые положила в коробку, чтобы сдать в благотворительный магазин. Я поспешила достать его, затем села за кухонный стол и сосредоточилась, пытаясь понять смысл написанного. К счастью, у меня за спиной были годы учебы, в том числе латыни и французскому, и это облегчало задачу, но когда я закончила, то поверить не могла тому, что перевела. Наверняка я что-то поняла неправильно. Пришлось начать все с начала.
