Это имя вызвало разительные перемены. Взгляды, устремленные на меня, стали враждебными. Один из мужчин повернулся и сплюнул наземь.
— Эта женщина сделала что-то плохое? — спросила я.
— Она убежала с немцем, — наконец сказал один из сидящих. — Как раз перед тем, как союзники прогнали этих грязных германцев на север. Ее заметили, когда она выходила с ним посреди ночи, чтобы уехать в армейской машине.
— Она по своей воле поехала с ним? Вы уверены в этом?
— Конечно. Это был тот самый немец, что остановился у них в доме. Видный такой офицер. Моя жена разговаривала с бабушкой мужа Софии, так та знала, что она любезничала с ним. Ну, трудно не заметить, когда женщина неравнодушна к мужчине.
— Она, видать, думала, что в Германии ей будет лучше, чем здесь, где надо работать изо дня в день в полях, — пробормотал сидящий в конце стола. — Тем более если ее муж погиб.
Мужчины вокруг тоже заворчали себе под нос, соглашаясь.
— Она оставила тут ребенка? Мальчика?
Сидящие закивали.
— Да, Ренцо. Своего сына. Она бросила его.
— А Ренцо все еще живет в этом городе?
Один из них посмотрел в ту сторону, где улица шла на подъем.
— Да вон он, идет сюда со своим отцом.
Двое мужчин шли по площади рядом. Один из них — здоровенный как бык — был средних лет, крепко сложенный, с седыми вьющимися волосами и профилем римского цезаря. Несмотря на внушительный вид, он опирался на трость. Второй был высок, мускулист и удивительно красив. У него были крепкий подбородок, карие глаза и грива непослушных темных кудрей. Довершали портрет белая рубашка, небрежно расстегнутая и открывающая загорелую грудь, и облегающие брюки. Не будь он таким крепким, вполне сошел бы за поэта-романтика. В голове промелькнула мысль о том, что было бы крайне несправедливо, если бы самым привлекательным мужчиной, которого я когда-либо встречала, оказался мой брат, — но я напомнила себе, что с мужчинами в моей жизни покончено.
Я продолжала рассматривать его, пытаясь увидеть в нем хоть какой-то намек на семейное сходство. Но он не был похож на моего худощавого и светловолосого отца. Я как раз думала, что им сказать, когда один из сидящих мужчин крикнул:
— Эта молодая англичанка спрашивает о сыне Софии Бартоли!
Молодой человек, по моим предположениям — Ренцо, холодно посмотрел на меня.
— Я имею несчастье быть сыном этой женщины, — сказал он на удивительно хорошем английском языке. — Но я ничего не помню о ней. Что вы хотите знать?
— Вы говорите по-английски? — Я была удивлена, ему удалось меня впечатлить.
Мужчина кивнул:
— Я провел год в Лондоне, работая в ресторане.
— Официантом? — Я надеялась как-то растопить очевидную враждебность, которую ощущала прямо кожей.
— Я учился на шеф-повара, — покачал головой он. — Но у моего отца случился инсульт. Мне пришлось вернуться домой, чтобы помочь ему управлять делами. — Он повернулся, чтобы почтительно кивнуть старику.
Один из мужчин встал и подвинул тому стул.
— Вот, Козимо. Садитесь на мое место, — предложил он.
— Не стоит, — отказался пожилой мужчина. — Мы идем в тратторию поесть. Наш обед ждет нас.
Это и был Козимо, самый богатый человек в городе, который владел всеми оливковыми рощами, кроме деревьев Паолы. Он дотронулся до руки Ренцо и быстро произнес несколько слов на итальянском. Ренцо повернулся ко мне:
— Мой отец хочет знать, почему вы интересуетесь Софией Бартоли.
Я замялась, но ответила:
— Я уверена, что мой отец когда-то был с ней знаком.
Снова пожилой мужчина сказал что-то по-итальянски, и остальные ухмыльнулись. Ренцо выглядел смущенным, когда перевел:
— Мой отец говорит, что ее знал не один человек.
Пожилой мужчина продолжал смотреть на меня.
— Ты наверняка немка, — проговорил он по-английски с акцентом.
— Нет, я англичанка.
— А я думаю, ты немка, — настаивал он. — Небось выродок Софии Бартоли от этой немецкой мрази, явилась сюда, чтобы забрать ее землю и ее оливковую рощу.
— Вот и неправда! — воскликнула я возмущенно. — Мой отец был летчиком, британцем. Его самолет сбили. Он был тяжело ранен.
Я все еще посматривала на Ренцо, размышляя, не могли он быть тем «прекрасным мальчиком», который был спрятан там, где только София и мой отец могли его найти. Но мой отец написал «наш прекрасный мальчик», а не «твой». Это означало, что ребенок был их, а не ее. Хотя, может, он испытал настоящую привязанность к чужому маленькому мальчику.
— Скажите мне, — обратилась я к Ренцо, — вас где-то прятали во время войны?
— Прятали? Что вы имеете в виду?
— Прятали, чтобы защитить, там, где никто не мог вас найти?
— От немцев? — Он нахмурился и покачал головой. — Не помню ничего подобного. Да этого и не может быть. Я помню, у нас в доме останавливался немецкий офицер. Он был добр ко мне, у меня нет плохих воспоминаний о нем. Он угощал меня сластями.
— Сколько вам лет? — спросила я, понимая, что мои вопросы звучат слишком бестактно.
