Подойдя вплотную к двери, он мялся, обдумывая вариант, что за дверкой прячется огромный человекообразный дикообраз, приснившейся мальчишке около месяца назад, да так сильно его испугал, что тот подорвался с кровати, смекая, что это — сон и сплошная фикция. Но зародыши смелости возмужали и подсобили отворить деревянную дверь. Луч света, гуляющий по коридору, в конце концов застывает на полу и освещает угрозу. Это оказалась крыса. Простая, безобидная, глупая крыса! Она катала по полу грецкий орех, ища, о что можно опереть добычу и погрызть ее зубами. Она пыталась упирать ее в стену (отчего и звуки), но шарообразный норовил выскользнуть с цепких лап, что порождало очередную погоню крысы за орехом. Марк закинул свою голову на подушку. Уже через несколько месяцев октябрьский дождь изгнал крыс из своих нор.
Марк возвращается домой после своего маленького путешествия, принесшее ему столько наслаждения. Это одна из вещей, отрабатывающих свою цену с лихвой. Каково же будет негодование девчушки, с которой познакомился Марк, если она узнает, что бумаги, которыми ее вознаградил Марк — подделка. Как и, кстати, их кратковременное любовное действо. Марка же волнует лишь одно — за ночь отстирать следы от спермы на своей одежде.
Без толку рассказывать, как Марк провел грядущий день. Кофе с утра, фильм «Тринадцать друзей Оушена» (ненавижу это название!), обед со стейка и жареной картошки, прием горячей ванны с ароматизированными таблетками, звонки Яну с подкалываниями и подробным разъяснением надвигающегося действа, где будет проходить испытание его «дитя», ужин с пельменями обваленными в уксусе.
Под вечер Марка захлестнуло спонтанное желание написать письмо еще одному знакомому ему человеку:
«Привет, пап. Я тебя никогда не видел, и полагаю, что тебе на меня насрать. Впрочем, как и мне на тебя. В этом мы схожи. Ах да, еще ты подарил большую часть своей дивной внешности. Ненавижу тебя за это! Я надеюсь, что дьявол как следует поизмывается над тобой. А еще лучше — чтобы он сейчас поизмывался. Если бы я знал где ты сейчас, то тут же примчался, прихватив с собой охотничий нож, порезал бы глотку, чтобы потекла твоя черная кровь (или какая там кровь у ниггеров? У меня, по крайней мере, красная, первой группы, резус отрицательный. Но тебе и на это наплевать. Во всяком случае, я себя никогда не считал «чистокровным негром»). Больше всего меня смущает тот факт, что ты имел половое сношение с моей матерью. Из–за того, что я ненавижу тебя, я все больше ненавижу себя. Ты сделал меня уродом, в том числе — моральным. Не было бы тебя, если бы моим донором спермы был кто–либо другой — все было бы не так плачевно. Но ты даже не удосужился перевезти нас с матерью в другое место, где я был бы «своим». Ты вонючая обезьяна, питающаяся бананами и стремлением к совокуплению. Я бы обрезал ветвь, на которой твоя жирная черная задница уселась, да вот только ты натуральный ссыкун. Еще больший, нежели я, когда носил подгузники. Ты замел следы своего пребывания. Представляю как мой кулак врезается тебе в рот и забивает вставные зубы в глотку. И «Полидент» на закуску, приятель. Повторюсь — надеюсь, что ты уже подох. Я тебя ненавижу…»
Скомкав клочок бумаги, «мистер Блащиковски» кинул его в мусоропровод.
На следующий день Марк проснулся утром после трехчасового сна в своей спальне. Более долгого сна Марк не нуждался ввиду того, что амфетамин еще не выдохся. Марк проснулся с чувством вызова. Осилит ли он? Осилит ли она? В одиннадцать часов утра он взялся дозваниваться до Яна, предвествуя деяние:
— Алло, Ян?
— Да. — проговаривал он сонным голосом, едва оклемавшись. — Ты уже готов?
— А у меня к тебе другой вопрос — готова ли твоя подруга?
— Скорее всего — да. Я ей звонил, сейчас поеду за ней.
