Видишь, как несправедливо? И видишь, как Ян пытается быть милым, а Марк все бесится с чего–то? Словно школьный хулиган, гроза малышей: «Да плевать, кто тут прав, а я завсегда в своем праве!» Смотри: он здоровее, круче, смотри на него, потому как, малой, если тебе что не нравится — что ты можешь поделать? Какие у него шансы против этого хищника, клацающего клыками, против этого кабацкого хама, этого морпеха корейской закваски. Какие шансы? Ни единого шанса на свете — и бедный мальчик это знает. Да, знает, и понимает, что станет инвалидом, как бы ни ответил он на вызов Марка. О, как сие должно быть ужасно, не правда ли? Для мальчика — сгорая со стыда, терзаться унижением, проклиная свою трусость. Он знает, что трусишка он — смотри — но ничего поделать он не может. О, гляди: он знает! Знает! Боится драться — и осознает свою он робость! И тем куда страшнее боль его, ты понимаешь? Как он жалок! Как презренно (но ты, товарищ, уж вернее, скажешь: «Как лукаво!») он голову склоняет в знак смирения, в ничтожестве своем он мямлит извинения, хотя и знает, что был прав! Но, воистину, права — одни слова.
Марк гордой поступью удаляется, могучий, непобежденный (с крючком в брюхе). Ян стоит побитый, посрамленный (коварный). Трус! Слабак! Неудачник! (хитрый лис…).
«Нет, он был прав. Он абсолютно прав во всем, что сказал».
«Нет, он не прав!»
«Да. Он был прав и доказал это. Не в смысле музыки. Это не важно. Но в смысле… того, что он сказал».
«О, Ян, но он на самом деле так не думает».
«Думает, не думает — но это ж правда! — посмотри сколь нуждается Ян. Погляди, как он мал против этого мира. — Это правда».
«Нет, Ян. Поверь. Ты не… О, если б кто–то переубедил тебя…»
«Завтра».
«Что?»
«У нас свидание завтра. Если оно, конечно, в силе?»
«Да не было никакого свидания. Я просто…»
«А я так и думал…»
«Ян, ну пожалуйста, не будь таким…»
«А каким я должен быть? Скажи сначала…»
«Ладно. Завтра. — видите его лицо? — Если ты считаешь, что нужно… — видишь, сколь он нуждается? — Жаль, что я так мало знаю и не понимаю, с чего вы оба…» — ты многого о нем не знаешь. Что еще больше умаляет его.
Ты не ведаешь всего его стыда, даже представления не имеешь. Стыд душит его. Воистину, никто не терпел подобного позора. Да! Ты не знаешь. Ты видишь лишь тот стыд, что на поверхности. Но прямо под ним — второй слой, устыженный первым: стыд за то, что был так слаб, чтоб прибегнуть к стыду, стыд за свою потребность в стыде. Отсюда весь его гнев, и его хитроумие растет оттуда же, его ненависть… ах, его ненависть… как много лет назад? ненавидит? когда он заглянул в ту дырочку в стене? он заглядывал в нее чаще, чем требовала его ненависть… Он подошел в первый раз, и заглянул, и ненависть возгорелась, и он подошел снова, и был стыд, ибо хотя ненависть придала ему сил, чтобы смотреть снова на то, что он видел в первый раз, второй взгляд уже не открывал ничего нового и не давал никакой новой пищи для его ненависти, и уж тем более не давал и не открывал третий взгляд, и с каждым разом все меньше, и ненависть не нуждалась в этом. Но того третьего раза — его требовал Стыд. Его требовала слабость. Его требовала Порочность. А ненависть — она расплосталась, покрывая это все. Итак, видишь? Все именно так. Нужда Стыд Слабость все томится, тушится в кастрюле имени меня под крышкой ненависти, и видеть я должен, должен, долж…
бубны, бубны, бубны — это барабаны смерти ву–бубны ду–бубны ха–ааа под них скелеты пляшут свои костлявые балеты, сквозь зелено–паравозные саксофонные синглы и визгливые сэмплы джунглей. Омерзительно омертвело он прав — именно такого черта, такого сорта дерьмо обожала моя мамаша. Он прав и в брани прав и за то он проклят на вечный ад!
Бубны бубны грозные барабаны грузной грязи, вопиющие камни трещат на солнце и разверзся криком медный клюв отточенный как бритва ха–а–а… и это Колтрейн, и это правда… и правда что то была мать а ныне а я Марк прав и я ему задам, задам, задам…
Дам… дам… дум–дум ИИха–а–а есть чернота в его музыке, чернота, врезанная красным. Жестокая и бессмысленная боль. Перекрученная, порванная и дышащая любовью и да — при том уродливая, гротескная, но он делает ее прекрасной, убеждая ее в истинности. Безумно выпученное, ужасное, черное на красном — но это истинное лицо ее. А красота должна состоять из того из чего должна быть настоятельно состоящей сиречь состоятельно настоящей
