Золотой век полностью

Иван Захарович хихикает. Положил ногу на ногу – укушенную на здоровую. Сидит. Здоровой покачивает.

То ли он, Иван Захарович, в парнях, за Минодорой Сергеевной ухлястывал настырно, то ли, потеряв совсем голову, бегала за ём, как угорелая, она, в девках. До сих пор говорят об этом люди. Несогласованно. Кому как на память взбредёт. Та же Марфа Измайловна – то так припомнит, то иначе – по настроению-расположению. Но Вовке и Олегу это не интересно – кто там, при царском-то ещё режиме, за кем ухлястывал и бегал. Да и как есть сейчас, они такими были и тогда, наверное, – не молодыми. Смешно глядеть на них, их слушать, старорежимных.

Да уж.

– Они нам теперь и ни к чему, – говорит Минодора Сергеевна. – Мозги-то. Помеха. Было бы здоровье.

– Не за большим, – говорит Марфа Измайловна. – Где его прикупить, здоровье это? Где бы продавалось.

– У меня, – говорит Иван Захарович. – Отдам тебе за чё-нибудь, чё булькат. Обменяюсь.

– Сиди уж, – говорит Марфа Измайловна. – Распетушился.

Скорчил Иван Захарович Марфе Измайловне физиономию.

– Господи, – говорит Марфа Измайловна, – избавь меня от видения злых духов, рож их злых. Помилуй, Господи. От этого… и при мытарствах. Таким вот и останешься – кривишься.

Прошла Минодора Сергеевна к столу. Будто сложный танец, как пчела, исполнила. Черками, дёгтем смазанными, по мураве прожужжала. Стоит теперь, на мальчишек умиленно смотрит – как соскучилась. То к одному плечу голову склонит, то к другому – не налюбуется.

– Приятного, казаки, завтрака, – говорит.

– Спасибо, – отвечают одновременно и тут же, хоть и с набитым ртом, казаки.

– Сил набирайтесь, – говорит Минодора Сергеевна. – Пригодятся – день-то носиться по деревне – не шутка.

– Присаживайся, – говорит Марфа Измайловна, вставая со скамейки.

– А ты-то чё вдруг соскочила?

– Суп на печи вон, не уплыл бы. Чай будешь или…

– Или, – говорит Минодора Сергеевна. – Есть если чё, маленько где припасено, да и не жалко.

– Было, – говорит Марфа Измайловна. – Разве кто высосал… у нас имеется кому, хошь закопай, где спрячь, везде отышшут.

Капли, наверное, за жизнь не выпила, сама-то она, Марфа Измайловна, язык вином не окропила.

– К Духову дню, – говорит, – канун ставила, к Пятидесятнице. Чё-то ишшо там оставалось.

Пошла опять в амбар. Вышла вскоре оттуда с небольшой, запотевшей крынкой. Несёт её бережно, стараясь не расплескать. Смотрит на Ивана Захаровича отчего-то с подозрением, но ничего ему не говорит.

Захар Иванович свинью глазами изучает – не оторвётся.

Свинья хвостом шевелит, как приманкой. Довольно хрюкает. Курица по ней топчется, в ухо ей теперь косо уставилась – заметила там что-то, скорей всего, кого-то – муху, запутавшуюся в ушной щетине. Клюнула.

– Склевала, – говорит Иван Захарович. – Поганка.

– Может, и не стала бы, да в горле пересохло, – говорит Минодора Сергеевна – как правду.

– Сушь такая, – говорит Марфа Измайловна.

– Не откажусь, – говорит Минодора Сергеевна. – Отведаю.

– Кхе-кхе, – говорит Иван Захарович. И этим ограничился.

– Мой, покойный, царство ему небесное, земля ему пухом, невинно убиенный, – говорит Минодора Сергеевна, – бутылочку, бывало, беленького или красенького, или кружечку с такой вот сладостью увидит, сразу и чести, и ума, и совести лишался – будто и не было их у него.

– А будто были, – пожав плечами, говорит Иван Захарович. Сам себе. Или свинье, или поленнице, на которой взгляд уже задумчиво рассеял.

– Язычишко-то попридержи, – говорит Марфа Измайловна.

– Она не слышит. Он – тем боле, с того света, – будто не произносит вслух, а рассуждает мысленно Иван Захарович.

– Откуда знашь?

– Оттуда, баба. Знаю.

– До хмельного был охочий. Как уж зарядит, так зарядит, неделю мог не есть, лишь пить, умом не проясняться. Но дело делал, дело не бросал, как умудрялся, – словно всем, здесь присутствующим, сообщает Минодора Сергеевна, а спрашивает только у Марфы Измайловны: – Чё ты?.. Мне, не мне… или послышалось?

– Старику вон, – говорит Марфа Измайловна.

– А он не мне? – Спрашивает Минодора Сергеевна.

– Да чё-то там, сидит, под нос себе бормочет.

– Надо мной, наверно, надсмехатса.

– Сутки, вторые, всё ему неладно. Не выспался, выстар.

– С кем не бывает, – говорит Минодора Сергеевна. – Всему мера. Я вот тоже сама не своя, как не досплю-то. Куда деваться, жизнь такая. Не деревья. Те стоя бодрствуют и спят, на всё им времени хватает.