— Я найду тебя, тварь! Всю землю перерою! Отыщу даже в Дуате, ублюдок! И не ты один, весь народ твой заплатит мне на кровь брата!
Так говорил Менна. У него дрожали губы, а малахитовая краска, коей был начертан вокруг глаз знак Уаджат, растекалась по щекам.
Рамсес молчал. Он не мог постичь того, что чувствовал сейчас Менна. Даже когда утомился[66] Великий Сети, никто не видел рыданий наследника.
Не открывая глаз, Рамсес видел строки, написанные ярким пламенем, складные, будто слова божественных гимнов. И оставляли след они, но не как письмена, выбитые по его приказам на стенах храмов. Ибо даже камень однажды разрушится. Нет, они были выжжены навечно, на миллионы лет, ведь написала их в его душе, словно на листках папируса, не иначе, как рука самого бога.
Думал его величество, что подобен он Монту. Что нет силы, способной совладать с ним. Сотни тысяч врагов лишатся силы, и обратятся в бегство, едва завидев его величество. Но вражеские военачальники обманули его величество, словно неразумное дитя. И едва не погубил он войско.
Аменеминет умолял фараона возобновить сражение, «пока жалкие нечестивцы не сбежали». Он приводил миллион доводов в пользу того, что потребно ещё одно усилие и враг будет уничтожен и страна его утонет в слезах женщин. Менна горел жаждой мести.
Хери педжет Птахмери молчал. Урхия, сосчитавший всех, кто ещё мог держать оружие, молчал. Они исподлобья взирали на Величайшего.
Рамсес молчал. И смотрел на человека, стоявшего меж двух костров.
Старший сын Мурсили Великого смотрел на своего врага. Он видел лишь тёмный силуэт в короне хепреш на фоне багрового раскалённого диска, коснувшегося горизонта. Треск пожираемого огнём драгоценного кедра заглушал слова молитвы, что шептал лабарна, Солнце:
Рамсес вдруг очнулся от оцепенения. Он ощутил запах, который преследовал его с самого утра. Запах крови и недавней смерти. Он исходил от Менны, стоявшего в трёх шагах позади. На поясе у него висела отрубленная рука хеттского воина. Рамсес вспомнил, что Аменеминет говорил, будто станет носить её до тех пор, пока не найдёт убийцу брата и не отомстит.
Фараон почувствовал, как его внутренности выворачивает наизнанку. Желудок свело спазмом, подвело ещё раз. Он с трудом сдержался. Тошнота давила, никак не хотела отступать. На счастье, он давно уже ничего не ел.
Рамсес ощутил слабость, от которой подкашивались ноги, и темнело в глазах. Вчерашнее необычайное единение с богами ушло. Сейчас он был просто человек, слабый и жалкий, страдающий от немощи собственной плоти.
— Проваливай отсюда, Менна. И не смей показываться мне на глаза, пока носишь при себе эту дрянь.
Он брезгливо указал на отрубленную кисть. Менна отшатнулся, услышав необычную грубость царственного приятеля, лучшего друга с детских лет.
Так вновь фараон остался один. Тогда и принял он решение, о котором наутро узнали все. И его воины. И хетты, которые увидели, как войско мицрим сворачивает лагерь и уходит обратно на юг. Оставляя им поле недавней битвы.
Остро отточенная палочка из слоновой кости мелькала в руках писца, оставляя россыпь чёрточек на сырой глине. На первый взгляд, для людей несведущих, клинописные знаки напоминали следы воробьиных лапок, беспорядочно рассыпанные по табличке. Но только не для писца царского архива, прекрасно владевшего грамотой, причём не на одном языке, а сразу на многих.
