— В каком деле мастерицы? — беспечно ответил ему Алкид, — в одном точно пригодны. А про то, умеют ли ткать да прясть, я не спрашивал. Может, и умеют.
Несколько гекветов неодобрительно покачали головами.
— Надо знать, всё надо знать, — заметил один из них, — как такое не считать-то? Опять же, на содержание воинов какие средства идут! Сколько зерна, мяса да вина они съедят и выпьют. А оружие? Это же расходы! Потому, о добыче прежде всего думать надо. Рабыни нужны, чтоб лён мяли, шерсть пряли да ткали.
— Вы там что, одних гулящих похватали? Себе на ложа? — возмутился Амфидамант, — таких здесь нам не надо. От них прибыли нет, одни вопли по ночам. Работницы нужны. Сколько шерсти да льна спрясть надо, чтоб хоть один сломанный меч окупить?
Царь ни слова не сказал, и братья молчали. Смотрели исподлобья, нагло и насмешливо, чем одновременно раздражали и пугали ванакта. А особенно, как ни странно, этот сопляк рядом с ними. Было в нём что-то такое… Щемившее царское сердце недобрым предчувствием.
— Вижу, порядка у тебя в войске нет, — сердито сказал Амфидамант, почувствовав, что ванакт дал слабину, — чисто разбойники какие. А учёт надо в войске вести, это первое дело.
— У меня писец пишет, — раздражённо сказал Алкид, мотнув головой в сторону Лихаса.
— Писца п-п-проверять надо самому, — выдавил из себя ванакт, — я завсегда своих писцов п-п-проверяю. Мало ли чего они припишут или не допишут. Вот спроси у меня, сколько всего овец на дворцовых землях?
— Ну, спросил. Сколько?
— Одиннадцать тысяч двести тридцать четыре штуки. Вот так надо!
— Давай-ка сюда твои таблички, — велел Амфидамант, — что на нынешний день имеем? Что у тебя с колесничным войском?
Лихас начал читать другую табличку, которую он предусмотрительно принёс с собой. Колесниц в Микенах числилось двести девяносто восемь. Лошадей, обученных и пригодных для упряжки вдвое больше, соответственно. А вот с колёсами вышла незадача. Колёса снимали с колесниц, когда в них не было нужды. Чистили, чинили оси, потому и учёт им вели отдельно.
Выяснилось, что есть в наличие два лишних колеса. А колесницу к ним сыскать не удалось. Писец растерянно всматривался в табличку, вертел её в руках. Но колёса никак не могли найти причитающуюся им колесницу.
Алкид отобрал у писца табличку, начал читать сам. Но всё было также безрезультатно. Амфидамант с довольным видом рассматривал их мучения. Ванакт переминался с ноги на ногу и изо всех сил пытался сохранять невозмутимость, положенную царственной особе.
Осознав бесполезность занятия, Алкид вернул табличку писцу. Лихас взял её в руки, зачем-то перевернул и неожиданно обнаружил, что на другой стороне тоже что-то написано.
— Вот же! Колёса от колесницы, покрашенной в красный цвет. Дна нет, поводья отсутствуют. К употреблению непригодна! — объявил он радостно.
— Да, порядка нет, — вздохнул Амфидамант, — почерк у писца ужасный, сам разобрать не может, что написал. Хотя, кому я это говорю. Бесполезно. Ладно, свободен лавагет. Ешьте, пейте царское добро. Обнищают из-за вас Микены, раздолбаев эдаких. Ступайте.
— Отпускает ли нас великий царь? — сурово поинтересовался Ификл.
— Отпускаю, — разрешил ванакт и некрасиво дёрнул плечом.
Алкид, в очередной раз не дождавшись от царя заслуженной похвалы и награды, развернулся и двинулся прочь.
Покинув дворец, он, в свою очередь обнялся с Автоликом.
— Ну что, в Тиринф едем? — спросил Ификл, — мать там наверняка извелась вся. Там и вмажем за встречу. Мне тут комок в горло не полезет.
— Нет, — возразил Автолик, — мне никак нельзя. Завтра сюда послы приедут.
— Какие послы? — спросил Палемон.
Автолик быстро пересказал ему то, что уже поведал Ификлу и добавил ещё кое-каких деталей, но имена послов не назвал.
— Расскажу, всё расскажу, — пообещал он, — сколько лет не виделись. Говорить теперь, не переговорить. Только где?
— У нас в Микенах дома нет, — сказал Ификл, — мы тут не задерживаемся.
— Давай к Аргею, — предложил Палемон.
Аргеем звали старшего сына басилея Ликимния. Он тоже ходил с братьями в поход. Так же, как и они постоянно жил в Тиринфе, но имел дом и в Микенах.
Отправились к нему и всю ночь там гудели. В мегарон Аргея набились воины, коих Палемон особо отличал, да и вообще немало микенских мужей пожелали присутствовать на пирушке.
Лавагета здесь действительно очень любили. Многие из тех, кто терпеть не мог ванакта, а особенно его первого геквета, тайком шептались, что следовало бы царём звать Палемона. Дескать, прав он имел куда больше. И ванакт и Амфидамант о таких разговорах знали и иной раз заснуть не могли, всё думали, как бы их извести. Разговоры. Лучше вместе с их причиной, но, чтобы без убытка для себя.
У великого Персея было три сына — Алкей, Электрион и Сфенел. Когда Персей умер и Алкей стал басилеем Микен, он попытался сблизиться с Фивами и женился на Гиппономе, дочери Мекенея, одного из гекветов царя Лая.
