Другую стену полностью занимали книжные полки и камин, перед ним стояли маленькая кушетка и два больших удобных кресла. На полу лежал коврик, на котором едва хватило бы места играющему ребенку. Фотографии на полках я не могла разглядеть, но на них явственно был кто-то сереброволосый.
– Располагайтесь, – сказал Балтазар, и это прозвучало как приглашение пойти и удавиться, чего мне и хотелось. – Я позову Офелию. Хлоя, пожалуйста, покажи девочкам буфет, если они проголодаются.
Мне ничего не было нужно в буфете. Я предоставила Хлое демонстрировать остальным изящный старинный шкаф, содержащий множество освещенных ящиков; он напоминал древние автоматы с закусками, которыми мы наслаждались каждый год на спортивном празднике (если бы эти автоматы были полны вкусной еды, которую действительно хочется, и отполированы до блеска, а не покрыты столетним слоем сажи и грязи). Я медленно пошла по коридору к закрытой двери в дальнем конце. Сначала я миновала что-то напоминающее гараж – это была мастерская, в которой, по рассказам Ориона, отец пытался найти ему занятие; справа, через приоткрытую дверь, на стене виднелось зеркало: в нем отражались большая кровать под балдахином, серые бархатные драпировки и москитная сетка, тускло поблескивающая в свете лампы. Когда я остановилась, чтобы посмотреть повнимательней, зеркало затуманилось, и, казалось, кто-то из его недр взглянул на меня; тут Моя Прелесть тревожно пискнула, и я заспешила дальше, прежде чем зеркало успело спохватиться.
Я долго стояла перед закрытой дверью. Мне не хотелось ее открывать. Не хотелось почти так же сильно, как открывать техническую шахту в Шоломанче и спускаться в выпускной зал, где ждали Терпение и Стойкость. Никто не заставлял меня лезть в шахту, школа обошлась без принуждения. Но все равно я ее открыла, потому что уйти не могла, поэтому выбора не оставалось.
Ориона в комнате не было. Во всех смыслах слова. Комната выглядела совсем как на фотографии в глянцевом журнале, рекламирующем игрушки для мальчиков. Бита, бейсбольный мяч, футбольный мяч, баскетбольный мяч и кольцо на двери, мяч для регби, ракетка и теннисный мячик, все еще в магазинной обертке, еще какой-то мяч, удочка, два фотоаппарата, машинка с пультом управления, три набора «Лего», пять наборов «Юный химик», телевизор на стене, четыре разные игровые приставки, компьютер с огромным монитором, аккуратно стоящие на полках книги, мягкие игрушки…
Все вещи были новенькими, как в рекламе – только стряхнуть пыль; они словно ожидали отправки какому-то счастливчику, который будет ими забавляться. С конструкторов так никто и не снял упаковку.
Судя по всему, в комнате помимо кровати пользовались только содержимым большой картонной коробки – потрепанной и полной оружия. С первого взгляда это тоже были игрушки – мечи, по размеру подходящие для ребенка, свернутый кнут, набор разных дубинок и палиц. Но на некоторых еще остались яркие пятна сукровицы – так бывает, если, убив злыдня, не отчищаешь как следует материальную часть своего оружия; поскольку я видела комнату Ориона в Шоломанче, я совершенно не удивилась.
Больно было смотреть на это и сознавать все, что он мне говорил, – все, что говорила Хлоя, все, во что я не хотела верить. Орион твердил: «Я хотел только охотиться на злыдней». Хлоя и остальные нью-йоркские выпускники предложили мне место в анклаве (ничего более ценного они не могли предложить, чтобы получить в обмен помощь и ресурсы к выпуску) исключительно потому, что Орион за две недели со мной подружился. Еще они пытались меня убить, в основном случайно, потому что заподозрили во мне малефицера, который зачаровал Ориона. Но теперь это казалось не таким уж страшным. А вдруг им было чего бояться?
Жизнь Ориона прекрасно символизировала собой эта ужасная, душная, скучная комната, полная пластика – жертвенных приношений, которые в отчаянии делали родители, пытаясь превратить сына в нормального человека и в результате лишь убедив его, что он таковым не является. Хотелось бы мне и дальше тешиться ненавистью, однако я не могла ненавидеть Балтазара и Офелию за это и одновременно за то, что они позволили десятилетнему мальчику охотиться на злыдней. Нельзя было злиться на то и на другое сразу, и у меня возникло неприятное чувство, что по отдельности я тоже злиться не могу.
Но если я их не винила – значит я чего-то не понимала. Я видела зияющую брешь между Орионом, который жил в этой комнате, и Орионом, которого я знала. Тот Орион подружился со мной потому, что я к нему не подлизывалась, спорил, когда я гнала его заниматься, самодовольно вел счет своим подвигам, слушал меня, оберегал, любил. «Я впервые о чем-то мечтаю», – сказал он мне, и я этому не поверила – ну или решила, что Ориона так научили. Но если это было правдой, я не знала, как сложить вместе две половины его жизни – ту, что принадлежала анклаву, и ту, что принадлежала мне. В головоломке отсутствовал какой-то важный фрагмент, и я разглядывала комнату, словно все еще могла спасти Ориона, если бы только выяснила как.
