– Где… – начала Аадхья и замолчала; слова неестественно громко отдались от мраморных стен, прежде чем столь же неестественно стихнуть.
Она могла и не договаривать. Мы все думали об одном и том же.
– Они не выбрались, – сказала Лизель почти сердито. – Иначе вся Португалия кишела бы тварями.
Я сделала ошибку – обернулась к разбитой двери – и обнаружила, что не вижу пещеру, из которой мы пришли. Зияющие щели неопределенно чернели, как если бы снаружи не было ничего, кроме пустоты.
Неужели злыдни сбежали? Я старалась об этом не думать. Выпускной зал по-прежнему казался достаточно прочным, он был далеко не таким жутким, как полуреальный павильон Янси. Но злыдни пропали, и если они не сбежали…
– Может, они просто… свалились в пустоту, – сказала Аадхья. – Школу удерживают поступления маны извне, но внутри злыдням нечего есть, поэтому… – Она замолчала, поняв, что это слишком удобное объяснение. Лизель покачала головой в знак возражения, но своих вариантов у нее не было; она лишь раздраженно нахмурилась.
У меня тоже не было версий, и я не нуждалась в объяснениях. Какая разница, куда делись злыдни? Меня интересовала только моя непосредственная цель, но я не могла об этом думать, потому что начала бы вопить от ужаса. Я просто двинулась через зал, и Аадхья с Лизель последовали за мной. Огромные технические шахты по обе стороны зала – те самые, которыми мы воспользовались, чтобы провести злыдней по всей школе, – были по-прежнему широко открыты. К стене крепилась тонкая лесенка, которая казалась маленькой и ненадежной. Я взялась за ступеньку и полезла наверх.
Светящийся шарик жужжал и порхал над нашими головами, и мы лезли в пятне света, которое тонуло в сплошной мгле наверху и внизу. Я продолжала подниматься, ни о чем не думая, но когда пол скрылся в темноте, Аадхья сказала снизу:
– Высота шахты – восемнадцать метров, каждые двенадцать ступеней – это три метра. Уже недалеко.
И Лизель начала считать вслух ступеньки, одну за другой, фиксируя нас в пространстве. Когда она дошла до последней, я протянула руку не глядя, нащупала край люка и вылезла в мастерской. Светящийся шарик продолжал маячить перед нами.
Мы нашли кое-какие знаки пребывания злыдней. Край шахты, из которой я вылезла, покрывали следы когтей, все столы в мастерской были разбиты и перевернуты, на полу чернели пятна и тянулись дорожки слизи, повсюду валялись разрозненные конечности и панцири, по большей части изжеванные и разбитые – злыдни пожирали друг друга, не добравшись до лакомых кусочков. Но живых злыдней не было. Лизель взяла из горна кочергу и потыкала в потолок – в прежние времена на нас свалились бы, по крайней мере, личинки прыгуна.
Аадхья достала из кармана Светика.
– Ну? Ты чуешь чреворота? – спросила она.
Это не было проявлением жестокости; мыши – даже магические фамильяры – не удостаиваются внимания чреворота. Большинство чреворотов даже ради одного-единственного волшебника не остановятся. Их представление о закуске – человек десять минимум. Но Светик громко и негодующе пискнул, вырвался и полез обратно в карман. Моя Прелесть высунула розовый носик и заверещала в знак согласия.
– А ты что думаешь? – спросила я, обращаясь к самой школе. – По-моему, ты хочешь, чтобы я расправилась с Терпением. Это уж точно поможет магически одаренным детям во всем мире.
Я пожалела о сказанном, как только слова сорвались с моих губ.
Ответа не было. Мой голос затих слишком быстро, и я невольно заметила, что воздух кажется разреженным. Наше дыхание повисало паром. Было холодно – и не только по сравнению с португальской жарой. Мастерскую должны были наполнять разные звуки – скрежет шестеренок, гудение вентиляторов, бульканье труб, рев печей. Но в ней стояла тишина.
Шоломанча умирала.
Она по-прежнему питалась маной и верой. И все же ее уже почти не было. Так в лесу наступает мгновение тишины, прежде чем рухнет старое дерево.
И мы стояли прямо под ним.
– Давайте искать, – предложила Аадхья.
– Пойдем тем же путем, что и злыдни, – сказала Лизель, указывая на провода, тянущиеся по потолку. Обрывки проволоки свисали, как нити паутины – хорошо, что каждый узел мы продублировали.
Мы шли по лабиринту аудиторий до лестницы, ведущей на следующий этаж. Слева, на месте спален среднеклассников, была пустота; видимо, они отвалились и унесли с собой внешнюю стену школы. Мы прокрались мимо, прижимаясь к внутренней стене, буквально распластываясь по ней. В алхимических лабораториях тоже ни единого злыдня не оказалось, и провода повели нас по главной лестнице на третий этаж, но вместо этого мы вернулись и пошли по внутренней лестнице. Там было ненамного лучше. Лестницы и коридоры всегда были слабым местом Шоломанчи. До лингвистических кабинетов мы добирались целую вечность, у меня уже ноги горели от усталости. От полной тьмы нас спасал только шарик Аадхьи – свет нигде не горел. Все мышцы в моем теле, от макушки до копчика, были привычно напряжены: именно так можно погибнуть, случайно пойдя не в ту сторону. Что-то непременно тебя караулит, что-то вот-вот выпрыгнет из-за угла.
