Что-то должно было наброситься на нас.
Но ничто не набросилось. Странную, неестественную тишину время от времени нарушали душераздирающие стоны и скрипы, которые не столько напоминали работу механизмов, сколько наводили на мысль, что нечто огромное вот-вот рухнет нам на головы. Наконец мы добрались до лингвистических кабинетов, и я села на пол в коридоре, чтобы отдышаться и дать ногам отдых. Мы не останавливались на лестнице – может, ничего плохого бы не случилось, но ни один человек, протянувший в Шоломанче хотя бы полгода, не станет рисковать.
– Не понимаю, – сказала Аадхья, тяжело дыша. – Терпение не могло сожрать остальных злыдней. Их были миллионы. – Она не так уж сильно преувеличила.
– Они сбежали или попрятались…
– Здесь было не только Терпение, – возразила Лизель. – Злыдней позвали на охоту. Когда мы все ушли, они стали поедать друг друга, и школа тоже сожрала столько, сколько поймала.
Это казалось вероятным, но, судя по всему, Лизель не верила собственным словам. Она словно вытянула на экзамене вопрос, на который не знала ответа.
– Не важно, – бесстрастно отозвалась я. – Я пришла за Терпением. – Я поднялась. – Хватит отдыхать.
Аадхье и Лизель не очень-то хотелось вставать, но они послушались. Я шагала немного впереди, заглядывала в лаборатории и громко хлопала дверями, особо не осторожничая. Звуки неестественно глохли, и тяжелый удушливый воздух казался осязаемым.
Лизель помешала мне распахнуть очередную дверь.
– Слушай! – прошипела она.
Мы стояли затаив дыхание. Из дальнего конца коридора донеслось негромкое бормотание, как если бы за стеной разговаривали несколько человек. Некоторое время я не двигалась. Отчасти я надеялась, что на меня нападут, что Терпение само бросится ко мне – ревущее, ужасное, стремительное, – и я убью его сразу, убью, не слушая того, что могут говорить его рты.
Наконец я заставила себя двинуться с места, и мы пошли по коридору. Бормотание, по-прежнему неразборчивое, стало громче – теперь говорил один голос, не делая пауз. Слов я не разбирала. Я простояла у двери еще тысячу лет, а потом открыла ее и вошла.
Это был один из лингвистических кабинетов, тех, что поменьше, с уютными индивидуальными кабинками и мягкими наушниками. Я все четыре года в школе изучала иностранные языки, но ни разу не попадала в такой кабинет. В выпускном классе я должна была прослушать здесь минимум один курс, однако вместо этого получила четыре междисциплинарных семинара – и да, мне по-прежнему было обидно, ну или я растравляла обиду, цепляясь по мере сил за простое и понятное чувство.
По меркам Шоломанчи помещение было не очень большое. Терпение могло заполнить его целиком. Но дальняя часть кабинета тонула в темноте, и бормотание доносилось оттуда. Я вся напряглась, и Аадхья послала вперед светящийся шарик.
Кабинет был пуст. Недавно в нем происходила борьба – несколько кабинок было разгромлено, на потолке, поверх ламп, и на дальней стене виднелись глубокие царапины от когтей, словно здесь бился дракон. Но участники схватки исчезли. Бормотание доносилось из наушников, висящих в одной из кабинок; голос повторял урок на незнакомом языке.
Аадхья шумно вздохнула, и я тоже перевела дух – я и не замечала, что стою затаив дыхание. Мы все, слегка дрожа, медлили, но наконец Лизель протянула руку, взяла наушники и отключила их, чтобы прекратить бесконечное бормотание.
Мы направились в столовую, где на столах еще лежали остатки нашего последнего завтрака – никто не удосужился убрать за собой. Мы миновали библиотеку, и это была до странности короткая прогулка: исчезли целые отделы, а на оставшихся полках в основном стояли потрепанные учебники для младшего класса. Книги, видимо, пропадали с полок десятками и отправлялись туда, где прячутся магические тексты, когда не желают пылиться в шкафу. Я инстинктивно встревожилась по поводу сутр Золотого Камня, оставшихся дома, у мамы. Я ими пренебрегала, а нужно было перед отъездом протереть обложку, сказать им, какие они чудесные… ну и так далее.
Я с болью поняла, что скучаю по сутрам; я скучала по маме, по дому, меня страшно тянуло туда, будто, вернувшись в Шоломанчу, я сразу забыла все ссоры и недоразумения – гораздо хуже было тоскливо бродить здесь и искать Ориона, чтобы его добить.
Выйдя из лабиринта библиотечных шкафов, мы отправились обратно по другой лестнице. Мы миновали аудиторию, где шли занятия по изучению злыдней: мы сами разгромили ее в минувшем году, чтобы разжиться материалами, и беспорядок с тех пор только увеличился – внешние стены исчезли. На другой стороне вместо нового этажа младшеклассников виднелась черная пустота, в которой висели остатки металлических конструкций. Несколько злыдней по-прежнему смотрели на нас со стен, но не ожили так, как оживали иногда на уроке; теперь это был просто рисунок.
Больше мы никого не видели.
– Чреворот в Лондоне бежал от тебя. Он понял, что ты можешь его убить, раньше, чем ты сама это поняла, – сказала Лизель, пока мы тащились обратно по лестнице к мастерским. – Терпение, наверное, прячется.
