Этими дверями пользовались только злыдни, и непрерывный поток заурядов осложнял им проникновение в школу. Владелец дома начал с садовых вечеринок и причудливых церемоний; он наверняка сам был магом (а если не он, то архитектор). Во всяком случае, это место всегда притягивало заурядов. А затем торжественные фальшивые ритуалы сменились банальными экскурсиями.
Если раз в сорок лет требовалось отправить кого-нибудь в школу через вход – например, нью-йоркских големов, после войны установивших в столовой новое оборудование, – то, очевидно, анклавы просто арендовали весь дом и сад, допустим, под предлогом съемок. В процессе, возможно, и впрямь снимали документальный фильм, который привлекал еще больше туристов, желающих пройти ритуал, и каждый в промежутках между селфи вкладывал крошечную толику маны, переживая восторг, благоговение и легкую тревогу, когда закрывал глаза и представлял, что он здесь один, что он спускается в непроглядную темноту, проходя инициацию, о которой рассказывали путеводители.
Колодец закончился туннелем странной формы с многочисленными ответвлениями. Они никуда не вели и были вырублены в необычайно мягком известняке, будто их выгрызло нечто живое. Тяжесть земли над головой казалась физически ощутимой, и дешевый светильник, установленный, чтобы люди не спотыкались, не делал это место менее страшным, отчасти потому что откровенно сюда не вписывался – он лишь слабо пытался бороться с темнотой. В толпе не было видно лиц. Люди переговаривались, бормотали, на лестнице кто-то пронзительно рассмеялся. У меня в глазах стояли слезы, размывая тусклый оранжевый свет, собственное дыхание гулко отдавалось в ушах. Мне хотелось идти в неумолимом потоке туристов к проблескам света, время от времени вспыхивающим впереди. Идти, идти – и выбраться отсюда, спастись вместе с остальными. Вот и еще одна причина для постройки этого странного туннеля – ничего не подозревающие зауряды проходили тем же путем, который должны были проделать дети волшебников. В ужасную удушливую тьму – и обратно на свет.
Вдоль стены веяло сквозняком, и с ним доносился слабый знакомый запах озона, железа и машинного масла, с ноткой гниющего мусора. Запах Шоломанчи. Я вдохнула его, всей душой ощутив, как я близко – как близко мы все, – и перестала двигаться по течению. Никто не знал, зачем я здесь. Никто меня не видел. Я была одной из тысячи теней, вместе бредущих в темноте, я ничего не значила, и никто бы не обратил внимания… ну да, они и не заметили, когда я шагнула в темное ответвление коридора и перестала существовать.
Я наткнулась на какие-то каменные обломки, чуть не упала, но удержалась – напрягла мышцы живота и выпрямилась, с заклинанием на губах и выставленными вперед руками, готовая к бою. Однако это было излишне: никто на меня не нападал.
Я ничего не видела, хотя неплохо ощущала пространство вокруг; в следующее мгновение рядом оказались Лизель и Аадхья. Мы снова чуть не упали, когда обе мгновенно заняли оборонительную позицию. Пол под ногами был таким неровным, что мы невольно приваливались друг к другу. Вспыхнул слабый свет: Аадхья достала маленький шарик – кристалл в оправе позолоченного латунного кружева, медное кольцо и крошечные лопасти. Она подбросила его, и он с жужжанием ожил и медленно засветился, озарив огромную пещеру, вероятно не меньше сада, и все, что находилось наверху, над этой обширной пустотой, сразу стало казаться ненадежным.
Здесь некогда находилась большая площадь с колоннами и фонтанами, высеченными в стенах – все это, вероятно, были защитные артефакты. Теперь остались лишь смутные намеки на кариатид и львиные головы под густым слоем грязи и слизи. Повсюду текла какая-то зеленая жижа, пахло плесенью, застоявшейся водой и ржавчиной; на полу валялись останки мертвых злыдней, обгоревшие панцири, потрескавшиеся детали механизмов.
На центральной плите были написаны знакомые слова, запечатленные в сердце Шоломанчи: предоставлять убежище и защиту всем магически одаренным детям на свете. Вокруг изгибами шли вариации заклинаний, выгравированных на дверях Шоломанчи, – длинный перечень защитных чар. «Зло, не приближайся: мудрость этих врат – страж убежища». Глубоко врезанные в камень, буквы были заполнены золотом, которое все еще ярко блестело, несмотря на слой плесени.
Но заклинание потрескалось – витые буквы пересекала широкая темная щель. Массивные глыбы камня торчали во все стороны под острыми углами, под ногами валялись груды обломков. Площадь покрывали зигзагообразные разломы, расходящиеся от огромных бронзовых дверей Шоломанчи, криво висящих на петлях. Выглядело все так… ну, будто в недавнем прошлом сработало заклинание супервулкана.
