Бабушка Лю была крохотной, словно кукла, хрупкой и седой – она проводила шестерых детей в Шоломанчу и дождалась двоих, вопреки статистике. Она начала рожать поздно, после долгого утомительного труда на благо семьи, а затем грянула «политика одного ребенка», и ей пришлось ждать отбытия очередного отпрыска в Шоломанчу, чтобы зачать следующего, не привлекая лишнего внимания. Таким образом, отца Ченя и Миня она родила уже за пятьдесят, а отца Лю – за шестьдесят; вы не ошибетесь, предположив здесь действие магии, и конечно, именно поэтому старушка казалась теперь такой дряхлой – за все приходится платить. Но когда она протянула нам с Аадхьей свои скрюченные ручки, в ее глазах пылал огонь.
– Тоньзимэн, – сказала она.
По-английски она не говорила, но все мы знали, как будет слово «союзники» на самых разных языках, которые были в ходу в Шоломанче.
– Мы вытащим вашу внучку, – пообещала Аадхья.
Чень перевел.
– Спросите, знает ли она, где держат Лю, – настойчиво потребовала я.
Бабушка медленно покачала головой и вполголоса рассказала, что всю семью несколько часов назад вновь пригласили в пекинский анклав. Это был дурной знак. Но тот, кто держит Лю в плену, теперь знал, что засада не удалась. В противном случае они бы спешно принялись осуществлять свой план. И он наверняка был чудовищным, раз возражала не только Лю. Родители сознательно отправили ее в школу с целой клеткой мышей, чтобы она стала миниатюрным малефицером; они не начали бы воротить нос от умеренного использования малии.
Лизель поморщилась, услышав это; когда мы с Аадхьей внимательно взглянули на нее, она неохотно проговорила:
– Для строительства анклава может понадобиться жертва. Они собираются что-то сделать с Лю или с кем-то еще, а остальные родственники заупрямились. Вот почему их всех пришлось взять под контроль.
У меня оборвалось дыхание, но я сразу же поняла, что Лизель права. Вот что я чувствовала, когда в прекрасном лондонском саду и в сияющих роскошных залах нью-йоркского анклава у меня под ногами тошнотворно колыхалась малия: жертву. Конечно, члены анклава пошли бы на это: что такое один человек по сравнению со всеми жизнями, которые спасет анклав! Офелия бы и глазом не моргнула. Анклавы дорогого стоят.
– Но почему одного из них? – спросила Аадхья. – Ничего не понимаю. Родители Лю занимают в клане высокое положение, ее дядя борется за место в совете. Даже Лю… даже если она не рассказала про Юянь, родственники должны знать, что она завела друзей в Шанхае! Не говоря уж о том, что ты ее союзница! Если предполагается человеческое жертвоприношение, почему клан выбрал человека из семьи Лю?
Лизель устремила на меня взгляд, который ясно давал понять, что уж она-то знает почему; но распространяться она не стала. Пожав плечами, Лизель сказала:
– Не важно. Ты сомневаешься, что вот-вот случится что-то плохое?
Я ни в чем не сомневалась.
– Можешь отвести нас к ней? – спросила я у скворца по-китайски, но птица лишь посмотрела на меня и крикнула тремя разными голосами «Лю! Лю! Лю!». Это были вопли ужаса.
– Не нужен нам провожатый, – сказала Лизель. – Мы знаем, чтó они делают, и для этого есть только одно подходящее место. – Она взглянула на Ченя. – Твоя бабушка знает, где вход в пекинский анклав?
До храма Таньчжэ было далеко, и каждая минута – страшно растянутая, холодная, пустая – казалась вдвое длиннее. Я не знала, что буду делать. План Лизель был прост: войти в пекинский анклав и объявить, что, если нам немедленно не отдадут Лю и ее родных, я отвешу анклаву хороший пинок и он сорвется в пустоту.
Разве я могла отказать, зная, что Лю приставили к горлу нож. Другого способа ее спасти не было. Но я чувствовала, как пророчество буквально смыкается вокруг меня – я его ощущала физически, как слой липкой дряни на коже. «Она принесет анклавам по всему миру смерть и разрушение». Что, если мой путь начнется прямо здесь, с благих намерений, которые не нуждаются в оправданиях, и не закончится никогда?
Таксист высадил нас у причудливых ворот, и мы миновали компанию гуляющих заурядов; храм находился довольно далеко от центра города, и туристов было относительно немного. Здесь все прекрасно отреставрировали – свежая яркая краска, золотые Будды… Полная противоположность языческому аттракциону в Синтре: тут люди по-прежнему молились, верили по-настоящему, а не просто притворялись, тянулись к чему-то находящемуся вне пределов реальности. Здания стояли среди старых деревьев, а за самыми большими постройками мы обнаружили целый сад каменных пагод, молчаливо высящихся среди цветущих кустов.
Это не походило на поиски дверей в Шоломанчу. Туда нас, дав координаты, отправил человек, облеченный властью, и в некотором смысле Шоломанча принадлежала нам, раз мы были выпускниками, и все такое. А здешний анклав не хотел, чтобы мы его нашли. Мы были именно теми, кого защитные чары удерживали на расстоянии. Чень не мог сквозь них пробиться, как ни старался. Он не входил в пекинский анклав, и охранные заклинания столь же ревностно удерживали местных волшебников, как и далеких врагов.
