– Только она может исправить, – возразил он. – Если бы кто-нибудь другой мог…
Орион замолчал, и я вспомнила, как мама стояла, положив руки ему на голову, и плакала – после всех своих усилий. «Я ничего не могу для него сделать», – сказала она. Мама сумела только дать Ориону надежду. Достаточно, чтобы он справился с отчаянием, которое его охватило, когда он позволил себе поверить, что имеет право жить вне зависимости от своих проблем. Он считал это
– Ничего не нужно исправлять, – сказала я, пытаясь говорить искренне. – Ты с раннего детства спасал людей.
– Нет, – возразил он. – Я с раннего детства охотился на злыдней. Я хотел… – Орион отвел глаза, и в них мелькнуло горе. – Я просто хотел думать, что спасаю людей. Я хотел быть героем.
– Ты и есть герой, придурок! – резко сказала я. – И ты действительно спасал людей! Блин, ты нас всех спас!
– Нет, это ты.
– Меня бы сожрали через десять минут вместе со всеми остальными, когда злыдни вернулись в зал, – сказала я. – Я бы даже пытаться не стала, не будь тебя; мы бы не починили механизм, если бы ты не бегал вокруг и не убивал злыдней буквально от нечего делать! Ты очистил целую школу! Ты уничтожил половину злыдней на свете…
– Я их сожрал! – выпалил он.
Я замолчала.
– Что?
– Я их сожрал, – хрипло повторил Орион. – Всех злыдней в школе. Я их не убивал. Просто… осушил. Они пытались бороться, но напрасно, – он отвел глаза, и его лицо исказилось от какого-то ужасного напряжения. – Наверное, я с самого начала именно это и делал. Пожирал их.
– Я видела, как ты убивал злыдней, – твердо сказала я.
– Я делал это сложным путем, – продолжил он. – Может быть, сначала приходилось… каким-то образом… пробиться через оболочку. Но теперь мне это не нужно. Просто надо ухватиться, и тогда… – он сделал уродливую гримасу, словно всасывал спагетти. – Тогда я могу забрать все.
– Что, как чреворот?! – возмущенно поинтересовалась я и замерла, почувствовав, как что-то оборвалось в животе.
– Ну да, – пожал плечами Орион с безрадостной улыбкой. – Примерно так.
Мне хотелось кричать, хотелось забросать его вопросами, но я не могла – особенно при виде его лица, на котором не было никакой надежды. Я могла бы притвориться, что ничего не поняла. Я и не хотела понимать, но поняла все с ужасающей ясностью: вот что сотворила с сыном Офелия. Чудовище, которое невозможно убить, монстр, которого боялись все остальные монстры. Зверь, который до капли вытягивал силу из своих жертв. Офелия нашла способ влить ужасную всепожирающую силу в человека – а потом научила этого человека отдавать малию, которую он собирал, анклаву, где она вновь превращалась в ману, очищаясь самим актом безвозмездного дарения. Прекрасно и эффективно.
Время словно пошло вспять, мы будто вернулись в Шоломанчу и стояли у ворот в ту минуту, когда на нас надвигался худший кошмар на свете. Я велела Ориону бежать, а он… он просто стоял и смотрел на Терпение. Он никогда раньше не сражался с чреворотом, никогда раньше его не видел – во всяком случае, так близко, в пределах досягаемости. Как-то раз он отправился охотиться на чреворота, но только зря потратил время. Я убила чудовище прежде, чем до него добрался Орион. Но в выпускном зале он оказался лицом к лицу с Терпением и увидел… нечто знакомое. Ему словно поднесли зеркало.
А когда я крикнула, что надо бежать – что ничего нельзя сделать с этим чудовищем, с этим неистребимым кошмаром, только отправить в пустоту, – Орион со мной согласился. Поэтому он вытолкнул меня за ворота, а сам остался. Как я ему и сказала.
Этот взгляд я уже видела – Орион хотел сохранить меня в памяти, прежде чем вновь вытолкнуть за ворота. И я уже почти сдалась, погрузившись в кошмар… но Аадхья была права. Я не бросила Ориона в Шоломанче. Я бы этого никогда не сделала. Ни за что. Я не могла говорить – но шагнула вперед и протянула руку.
Орион не позволил мне прикоснуться к нему. Он отступил на шаг, готовясь к бегству:
– Не надо. Не надо. Я должен уехать. Должен.
– Послушай, – срывающимся голосом сказала я; горло у меня перехватило, но я заставила себя говорить. – Орион, послушай. Сколько я себя помню, я обладала способностью творить такие ужасы, что и представить нельзя. Я мечтала только о том, чтобы кто-то сказал мне, что я не чудовище. Что я не сделаю ничего непоправимо страшного. Зря надеялась. Никто не вручит тебе похвальную грамоту за примерное поведение. Все будет хорошо, только если ты сам по мере сил живешь так, чтобы все было хорошо.
– Ничего хорошего от меня не может быть в принципе, – спокойно сказал Орион, и я замолчала. – Эль, неужели ты искренне думаешь, что я могу как-то себе помочь? Ты же знаешь, что такое чреворот. Как он поступает с людьми. Я это сделал и продолжаю делать – с пекинцами.
На мгновение я вновь оказалась на коленях в той тесной каморке, где раздавались истошные крики людей, схваченных чреворотом, – только
