– Я думал… после того как увиделся с твоей мамой… я думал… может быть, я совладаю с собой, – продолжал Орион. – Я думал, что буду и дальше охотиться на злыдней. Но я не могу. Все плохо. Я даже не знаю… – он сглотнул. – Это я… съел Терпение. И я не уверен… не уверен, что оно погибло. Кажется, все эти люди тоже…
Он замолчал, но продолжать было не нужно, потому что я действительно знала, знала в подробностях, что представляют собой чревороты. Все жертвы, все погубленные жизни по-прежнему были в нем, они вопили, разрываемые на части, и им не позволялось умереть, потому что такова была сущность чреворота, и Орион говорил правду: я не могла искренне сказать ему, что все хорошо. Насколько я понимала, одной из этих жертв внутри его был мой отец.
Возможно, на моем лице отразился ужас. Надеюсь, что нет. Но Орион хрипло произнес:
– Эль, если мама мне поможет…
– А если нет? – перебила я.
– Короче, если она исправит…
– Ты ни в чем не виноват! – перебила я, и это был вой, обращенный к мирозданию, которое, как всегда, плевать на нас хотело. Орион, как и я, не спрашивал у него разрешения родиться, но нам пришлось иметь дело с последствиями: мы стояли друг напротив друга, чреворот и убийца чреворотов, и я знала, о чем Орион пытается меня попросить, и слышать это было нестерпимо.
Впрочем, он больше не пытался. Закрыв глаза, Орион сделал маленький шажок навстречу – так быстро, что я даже не успела за него ухватиться. Он поцеловал меня – на губах у нас были наши слезы, – а потом кончики моих пальцев коснулись его руки и соскользнули. Он отстранился, прошел через турникет и исчез.
Я сидела на скамейке в зале ожидания, глядя в никуда, когда наконец появилась Аадхья и потащила меня обратно в анклав. Не в новую часть. Семейство Лю устроилось в доме мудреца. Очевидно, остальные согласились отдать им это строение целиком, пусть даже в анклаве теперь стало тесновато: прежним обитателям пришлось расстаться с таким трудом добытыми комнатами и поделиться рабочим пространством, чтобы хватило места для новоприбывших, которые вложили в фундамент ману.
Лю пока не могла покинуть анклав. Трое лучших целителей трудились над ней, сменяясь поочередно, чтобы поддерживать ее в висячем состоянии прямо посреди двора при помощи какого-то замысловатого заклинания. Я была ошеломлена, когда вошла. Еще я заметила, что весь дом стал другим – фонтаны наполнились, и меж камней вновь тихонько журчала вода, деревья и кусты покрылись свежей листвой, на стеблях появились цветы. А Лю парила в метре от земли в светящемся коконе, который ткал вокруг нее один из целителей.
– Все в порядке! – сказала Аадхья, когда я испуганно замерла. – Это заклинание регенерации.
Кокон состоял из нитей воды, поднимающихся из ручья; они переплетались с тонкими нитями лекарственных порошков, вылетающих из двух десятков фарфоровых кувшинов, расставленных во дворе. Одни были огромные, по пояс высотой – я могла спрятаться внутри, – а другие размером с сахарницу. Среди них стояла крошечная золотая баночка, медленно выпускающая из едва заметного отверстия светящиеся красные крупинки. Выглядело все это впечатляюще; подойдя поближе и вглядевшись в переливающийся купол, я убедилась, что Лю уже гораздо лучше. Плечи и бедра распрямились, кожа слабо и равномерно светилась, синяки пропали.
Я совершила ошибку, попытавшись выяснить у одного из младших целителей, сколько времени займет лечение, – и получила утомительно долгое объяснение, которого не поняла. Говорили со мной по-английски, а не по-китайски, но разницы не было никакой. Пекинские целители не походили на маму; покинув Шоломанчу, они получали продвинутое медицинское образование среди заурядов, а затем на десять лет поступали в ученики к какому-нибудь опытному магу. В результате специалисты разговаривали на таком своеобразном жаргоне, что вряд ли какой-нибудь человек, кроме другого целителя, мог их понять. Время от времени они являлись к маме, чтобы познакомиться с ее методами, и, как правило, через несколько дней с досадой уезжали.
Впрочем, кое в чем они напоминали маму. В конце концов я перестала вникать в суть и просто спросила, когда Лю выйдет из кокона; и мне ответили: «Когда будет готова».
Лизель и Аадхья спросили у меня – с разной степенью деликатности, – где Орион и что с ним. Я не могла сказать им правду, даже моей дорогой Аади. Не могла подобрать слова. Наверное, лучше всего было вернуться к истории, которую я сочинила для себя задолго до выпуска: соблазненная девушка, школьный роман, подошедший к концу… все банально и ожидаемо. Орион останется в Нью-Йорке – он выбрал это по собственной воле. А я буду жить своей жизнью.
