Но как только я закончила заклинание, они стали переворачиваться; открылась самая последняя страница, на которой простыми черными чернилами была написана одна-единственная строчка, как будто писец скопировал ее и даже не удосужился украсить, потому что не счел частью заклинания. Я никогда раньше ее не читала и не переводила, но она была просто элементарной и даже отдаленно не напоминала надпись на диске. В ней не шло речи о бессмертии и постоянстве, тем более о насилии; она содержала просьбу, тоскливый зов – «пожалуйста, оставайся на месте, пожалуйста, будь нашим убежищем, нашим домом, будь любимым». Я пропела ее на санскрите, а потом наспех перевела на китайский и произнесла вслух – очень настойчиво.
Все обмякли, тяжело дыша и цепляясь друг за друга. Люди стояли, закрыв глаза или устремив взгляд в землю, – они старались не смотреть на распахнувшиеся вокруг ужасные трещины. Но из другой комнаты, через проулок – там, где Лю пытались убить, – до меня донесся тонкий голос, слабый и прерывистый. Лю отозвалась, и другие присоединились к ней, подхватывая заклинание, – слова немного изменялись, передаваясь от одного к другому, как в детской игре, но это было не важно: смысл оставался прежним, и все просили об одном и том же. Когда заклинание пронеслось по толпе – когда все его подхватили, – я повторила его вместе с остальными, и золотой свет пробился через незакрепленные кирпичи, как раствор соединяя их в единую круглую мозаику. Он достиг внешнего круга и внезапно брызнул в разные стороны, заполняя и заживляя черные трещины; красные фонари зажглись по всему переулку, осветив верхние этажи домов, и, замигав, внезапно появилась неоновая вывеска метро, и включился свет на лестнице, ведущей вниз.
Книга захлопнулась, и я едва успела поймать ее в воздухе; вместе с ней рухнула я сама – не потому, что сутры внезапно потяжелели, но потому, что внезапно ноги отказались мне служить. Все вокруг, пьяные от облегчения, плакали, смеялись, обнимались, поняв, что они не умрут и что их дом не рухнул. Люди выбегали обратно в проулок, чтобы разыскать родных и друзей. Они танцевали и радовались, как на большом празднике; кто-то даже начал запускать фейерверки.
Сидя со скрещенными ногами на неподвижных кирпичах, я обхватила книгу обеими руками, склонила голову, прижимая сутры к себе, и прошептала «Спасибо». Я благодарила книгу, писца, Пурохану, мироздание – за то, что мне было позволено совершить
И тут Моя Прелесть пронзительно пискнула, и я вскинула голову. Члены совета никуда не ушли. Пятеро встали между мной и толпой, отгородив меня от остальных, а трое, соединившись в круг, собирались произнести смертоносное заклинание.
Хоть я и спохватилась, толку от этого было мало. Сил у меня не осталось. Я даже не могла их убить. Я могла лишь, крепко прижав к себе книгу, смотреть, как приближается смерть… И тут вдруг они все завопили, так ужасно, что мне
На их месте стоял Орион. Сначала лицо у него было неподвижное и бесстрастное, а потом он посмотрел на меня. Мне следовало сказать «Четырнадцать, и ты опять ведешь», но я молчала, и он повернулся, не промолвив ни слова, и пошел прочь, и все в ужасе шарахались от него, толкая и давя тех, кто из любопытства лез вперед. Между Орионом и толпой образовалось широкое пустое пространство.
Янагнала его в аэропорту благодаря Лизель, которая неохотно буркнула: «Кажется, он летит в Нью-Йорк», после того как я выползла из анклава и принялась бродить по храмовой территории в поисках Ориона. Сначала она уговаривала меня отлежаться и не беспокоиться о нем, но, убедившись, что это бесполезно, сдалась.
– Ты не полетишь в Нью-Йорк! – зарычала я, вставая между Орионом и паспортным контролем. – Я буду кричать, что ты террорист, и нас арестуют. Клянусь, ты ей не достанешься! Ты что, рехнулся?!
Орион не ответил. Он стоял посреди зала и был возмутительно красив в чистенькой белой футболке и джинсах, которые мы раздобыли ему в коммуне; серебристые волосы у него были небрежно растрепаны. Я же напоминала уличную оборванку – в поту и в пыли, в красных пятнах от кирпичной крошки. Я бы не добилась задержания Ориона; если бы я начала орать, угадайте, кого из нас двоих арестовал бы полицейский, и я просидела бы несколько недель бог знает где, пока друзья меня бы не вытащили – если, конечно, Лизель не решила бы, что мне лучше посидеть под замком ради моего собственного блага, как она его себе представляла. На меня и так уже косились.
Но Орион смотрел на меня как на глоток чистой воды, поэтому я перевела дух и заставила себя успокоиться.
– Лейк, я знаю, что она твоя мать, но она малефицер, – сказала я ровно и сдержанно. – Если с тобой что-то не так – это ее вина. Она испортила тебе жизнь и ничего уже не исправит.
