Я в этом не сомневалась. Отчасти мне хотелось рассказать Ибрагиму, как был выстроен тот анклав, к которому он звал меня на помощь, и спросить напрямик, согласился бы он сам заплатить такую цену. Но зачем мучить бедного мальчика? Этот вопрос не имел никакого практического смысла – не потому, что Ибрагим был чист и бескорыстен, а потому, что перед ним никогда в жизни не встала бы необходимость решать. Никто в Шоломанче не обсуждал планы на будущее – во всяком случае, конкретные планы, – но тем не менее мы уклончиво делились мечтами и фантазиями: «вот это будет здорово», «а что, если», «может быть, я захочу». Все грезы Ибрагима в основном сводились к тому, чтобы мирно сидеть в красивом уголке с избранными друзьями и лопать шоколадное мороженое. Ибрагиму не светило место в совете. Он не желал власти. Он просто хотел жить.
– Если дубайцам нужна моя помощь, они ее получат, – сказала я и добавила, когда Ибрагим рассыпался в благодарностях: –
И тогда я сказала ему, что им придется выдворить весь совет и набрать столько магов, чтобы хватило маны для замены камня в основании. А потом у них станет еще теснее, чем у пекинцев, поскольку поблизости нет подходящего клана, который несколько поколений копил ману.
– Передай им, что не нужно искать строгого приверженца маны, – гневно добавила я.
Ибрагим не понял моего гнева, однако не усомнился, что я говорю с полной откровенностью; он даже не попытался возражать, просто сказал, что передаст все требования и свяжется со мной.
Отчасти я ожидала, что он больше не позвонит. Наверное, если бы ему разрешили напрямую переговорить с дубайским советом, он бы и не позвонил. Но дедушка Джамала и его три жены (все четверо – мастера, строители порталов) вошли в дубайский анклав как члены-основатели около сорока лет назад после активной конкурентной борьбы. В совет они не входили, однако имели в анклаве большое влияние, и их нельзя было просто заткнуть. Видимо, они – а следом все остальные – решили, что ради общего спасения совет можно и отодвинуть в сторонку.
Ибрагим прислал мне билеты на самолет прежде, чем мы добрались до информационной стойки; получив билеты, я уставилась на них, и Лизель нетерпеливо спросила:
– Ну?
Я стиснула зубы, снова приняла то же решение, что и мама, и сказала:
– Ладно. Летим.
Билеты, естественно, были в первый класс. Лизель по-прежнему злилась, и я тоже, но когда мы поднялись на борт и нам по пути к нашим креслам показали уединенную душевую кабину, сначала мы обе сидели молча, не обменявшись даже взглядом, а затем Лизель встала и ушла. Мысленно поборовшись с собой, я достала из кармана Мою Прелесть (она посмотрела на меня и без дальнейших возражений зарылась в покрывало) и нырнула вслед за Лизель.
Потом Лизель, разумеется, попыталась выудить у меня хоть какую-то информацию; вытираясь, она спросила:
– Ну, ты наконец расскажешь, что случилось? Почему Орион уехал?
И я уступила. Проще было рассказать ей все здесь и сейчас, и я рассказала. Потому что я не знала, что делать, а значит, нужно было попросить помощи – урок, который последний год в Шоломанче вбил в меня накрепко.
Поэтому я села на крышку унитаза и все выложила Лизель под рев самолетных моторов, стараясь не прислушиваться к словам, которые вытягивала из себя. Мне отчаянно хотелось, чтобы она фыркнула и сказала, что я идиотка, пренебрегающая очевидными вещами. Вместо этого, когда я закончила, Лизель подошла и села рядом, на узенькую скамейку под вешалкой для полотенец, и некоторое время просто смотрела в стенку и раздумывала, а затем покачала головой:
– Офелия очень умна. – В ее голосе звучало восхищение. Она встала, похлопала меня по плечу – типа «ничего не поделаешь, ну ты держись» и сказала: – Надо поспать.
Ибрагим и Джамал встретили нас в аэропорту, оба измучившиеся от тревоги. Мое появление их не особо воодушевило – что неудивительно, – просто к тревоге добавились замешательство и слабая надежда. По пути мы почти не разговаривали – я только спросила у Ибрагима о Якубе, и он, опустив глаза, сдержанно ответил: «Кажется, у него все хорошо». Может быть, именно поэтому ему так отчаянно хотелось выбить место в анклаве. Лично я бы сочла, что это слишком серьезно – звать другого человека в свой анклав, оторвав его от семьи и друзей. Я попыталась сбежать от Ориона, когда он предложил остаться со мной – по сути, то же самое, только наоборот. Этот долг ты будешь выплачивать до конца дней.
Кроме того, у Ибрагима и Якуба была дополнительная проблема; к какому бы клану они ни присоединились, на одного из них чужие родственники смотрели бы с презрением, да и окружающие зауряды тоже.
Но если Ибрагим сможет предложить место в дубайском анклаве – большом, с современными нравами, – это будет совсем другое дело. Там примут любого, вне зависимости от вероисповедания, национальности и других предпочтений, и позволят жить как хочется, лишь бы кандидат был достаточно могуществен либо мог заплатить за входной билет двадцатилетним запасом маны.
