Вдруг стало ясно: жизнь полнаНепоправимою угрозой,Что у меня судьба однаС моей Иерихонской розой.Вот с той, что столько долгих днейСтоит в воде, не расцветая,В унылой комнате моейБезжизненная, неживая.Будильник, пудра, пузырьки,Игрушки — рядом на камине.Её корявые росткиОкутывает сумрак синий.И я, над страшным и сухим,Неумирающим растеньемСлагаю мёртвые стихиО не бытье, о не цветенье.И из сплетенья длинных строк,Из неожиданных созвучийВстаёт уродливый цветок,Сухой, бесплодный и колючий.Но словно в огненном бреду,С упрямой, безрассудной веройДень ото дня я жадно жду,Что зацветёт комочек серый…Себя стараюсь обмануть,Другим — сплетаю небылицы.О, только бы, хоть как-нибудь,От пустоты освободиться!Проходят дни и вечера,Я с каждым днём скупей и строже.Сегодня — то же, что вчера,А завтра — заново всё то же.И мой цветок не расцветёт.Быть может, и бывают розы,Что зацветают дважды в год,И что не вянут на морозе,Но только это не для нас,Не для таких, как мы, должно быть.Томит вечерний, синий часТомленьем напряжённой злобы.И вот с безжизненной тоскойСклоняюсь грустно и влюблённоНад неудачливой сестрой,Над розою Иерихона.
9. IX.31
<p><strong>Ночью («Два будильника ночью стучат…»)</strong></p>Два будильника ночью стучат,Чётко слышен двойной перебой.Тянет левую руку с плечаПритуплённая, нудная боль.На полу — неподвижная рябь,За окном — мёртвый свет фонаря…Где-то Богом забытый корабльУкачали чужие моря.Где-то долго гудит паровозВ чёрном холоде мёртвых полей,С усыпляющим ритмом колёс,С переливом призывных огней.Утомлённая память легка,Память медленно клонит ко сну…Где-то в небе скользят облака,Закрывая над крышей луну.В неподвижной, таинственной мглеУмирают большие слова.Два будильника там, на столе…Но зачем же их всё-таки два?И над горечью счастья и слёз,Над сомненьем — любовью — тоской —Где-то в детстве гудит паровоз,Далеко, далеко, далеко…
10. IX.31
<p><strong>Мыши («Мыши съели старые тетрадки…»)</strong></p>
