Иногда, не очень часто, Боб Фишер мог позволить себе небольшой релакс. Его босс, Вальтер Миддлтон, молодой выскочка, из тех, кто все всегда знает и пытается подавить собеседника банальной эрудицией, слал ему сообщение за сообщением. Догадываясь об их содержании, Боб бросил телефон на пассажирское сиденье и, погрузившись в свои мысли, катил по пятьдесят девятой трассе. Он ненавидел аэропорты с их вечной толкотней и запахом дезинфекции. Опираясь на свой опыт, он справедливо рассудил, что если его присутствие на самом деле так важно, то почему бы всесильному боссу, к месту и не к месту цитировавшему Макиавелли, не прислать за ним служебный борт или хотя бы заказать коммерческий чартер. А если на это нет средств или у пилотов есть более важные дела, то почему бы ему, Бобу Фишеру, не послать всех подальше и не прокатиться на машине, дыша свежим воздухом, без этой жуткой турбулентности, которая только кажется безобидной. Ему нравилось путешествовать по Северной Америке вот так, налегке, не думая и не заботясь о багаже, провизии или ночлеге. Побывав в огромном количестве стран, он научился ценить ухоженные и опрятные придорожные заведения. Ему нравилось останавливаться на таких заправочных станциях, где путешественник всегда вместе с необходимыми галлонами топлива может рассчитывать на свежий бургер и банку кока-колы. Он ехал и думал об этих заносчивых и хвастливых наркобаронах, редко доживающих и до половины срока жизни обычного трудяги. По большому счету солнце Флориды светит одинаково для всех. Конечно, сложно позавидовать бездомному, толкающему перед собой украденную из супермаркета тележку с каким-то хламом, составляющим все его состояние. Только зачем вообще впадать в крайности? Ему, Фишеру, была безразлична вся эта возня вокруг белого порошка, несущего одним деньги и власть, другим — боль и разорение. Он чувствовал раздражение и злился на лощеных бюрократов с их воспаленной солидарностью выпускников университетов, входящих в пресловутую лигу плюща.
«Ive liague mierda of pige»[34] — срифмовал он и невольно скривил губы в подобии ухмылки.
В CIA бытовало мнение, что оперативник, поработавший в южном полушарии на теме кокаина, уже неспособен вернуться к методичной работе, так необходимой для эффективного шпионажа. Один из тех, с кем Фишер поддерживал приятельские отношения в те времена, когда ему предложили ненадолго подменить внезапно пропавшего сотрудника, отвечавшего за Венесуэлу, предостерегал его тогда от этого шага: «У тебя будет свобода выбора и море соблазнов, возможно, тебе даже удастся пострелять по живым мишеням, но с твоей карьерой здесь, в CIA, будет покончено навсегда. Ты станешь для них типа Рэмбо, почтальоном, привозящим доллары со следами кокса и пота полуголых мексиканок, фасующих его по пакетам. Они будут использовать их для финансирования госпереворотов в других странах, и там, очистив доллары от этого дерьма, складывать их на своих номерных счетах по всему миру». Сказанное было правдой, но желание приобщиться к полевой работе взяло верх. Ему нравилась эта жизнь, и он не жалел о своем выборе. Или почти не жалел. В любом случае взаимосвязанность и взаимообусловленность тех задач, которые он пытался безуспешно решить со дня того памятного матча, были очевидны. Продвижение одной темы в отрыве от другой исключалось категорически.
Ажиотаж, возникший в последние месяцы с планами по Восточной Европе, был ему на руку. Каждый день из трех лет, прошедших после знакомства с Леонардо, Фишер делал все возможное для того, чтобы вернуться на европейское направление. Славянские языки давались ему с большим трудом, но благодаря ежедневным упражнениям он уже довольно сносно понимал новостные программы на русском и украинском языках. В этом отношении тревожиться не стоило, ибо подавляющее большинство тех, с кем ему пришлось бы контактировать в этих странах, свободно объяснялись по-английски. Выгодная конъюнктура в кадровом пасьянсе, возникшая в последние дни, давала ему определенный шанс. Осознание данности, что если не сейчас, то, наверное, уже и никогда он не сможет соединить воедино тот пазл, часть от которого ему доверил Гектор с гостившим у него итальянцем, добавляло нервозности в и без того уже накаленную атмосферу.
От этих мыслей Фишера оторвал телефонный звонок. Сначала он запретил себе обращать на него внимание, ибо его рациональное сознание еще некоторое время оставалось там, в предрассветных сумерках, медленно уступавших территорию колумбийской сельвы новому дню. Ему совсем не хотелось отвлекаться от рассуждений, погружение в которые требовали определенного настроения, ведь проблески озарения при подобной медитации улетали безвозвратно, стоит только ее прервать. Звонок исчез лишь на мгновение и через секунду как ни в чем не бывало возобновился вновь.
