Перекусив в штабе бригады и вымывшись в «штабной бане», я, тотчас, поспешил в «свою комнату», где, разложив на столе принесённые с собой яства и поминутно поглядывая на часы, стал нетерпеливо ждать прихода Софи.
Её долго не было, и я уже начал было волноваться, как, вдруг, около двадцати одного часа послышался звук подъезжающего к штабу автомобиля. А ещё через три минуты после этого в мою дверь уже стучала сама мадемуазель Моррель.
Странно, но, когда мы вновь оказались наедине, у нас уже не было того дневного эмоционального помешательства.
Мы спокойно поужинали при свечах и также спокойно распили мою бутылку шампанского.
Лишь после этого, постепенно, что-то вновь «загорелось» внутри, и меня охватила прежняя неудержимая страсть.
В этот раз нас уже ничто не сдерживало, и мы, буквально, срывая друг с друга наши одежды, повалились на широкую кровать…
Любовное безумие продолжалось до глубокой ночи. Софи оказалась весьма искусной любовницей, а её изумительное владение самыми изощрёнными способами плотской любви, о некоторых из которых я, до сих пор, знал только понаслышке, навсегда поразили русскую ментальность моего воображения.
Наконец, мы «угомонились» и заснули, забыв про всё, что было важным этим днём и, наверняка, будет важным завтра.
Наши головы покоились рядом на одной большой подушке, а наши обнажённые тела, переплетясь руками и ногами, лежали под одним большим одеялом. И в эту ночь, для нас, это было самым главным и самым важным…
Наступившее утро первого дня моего официального расследования «Дела о перестрелке», как мысленно я его окрестил, было для меня весьма тяжёлым. Наполовину бессонная ночь, отнявшая у меня массу эмоциональных и физических сил, не могла пройти даром.
Я с большим трудом встал с кровати и начал медленно надевать на себя форменную одежду, поминутно зевая и потирая руками своё лицо.
Софи ещё спала, и её прекрасная обнажённая фигура, наполовину открывшаяся, после того, как я, вставая, отбросил наше общее одеяло, вновь поманила меня к себе. Но, собрав всю свою волю в единый кулак, я, всё-таки, сумел взять себя в руки и перевёл, наконец, свои мысли в другое русло.
Предстоял тяжёлый день, и с «праздником плоти» надо было срочно заканчивать. Поэтому, глубоко вздохнув, я решительно прикрыл Софи одеялом до самого подбородка и больше не обращал на неё своего внимания. Наскоро умывшись и побрившись, я перекусил остатками вчерашнего ужина и отправился «вести сыск».
Своё расследование я решил начать с самого начала, и, поэтому, первым пунктом в нём значилась 2-я рота 1-го батальона нашего 2-го пехотного полка.
Пользуясь тем, что «на отдыхе» вся наша 1-я Особая бригада расположилась довольно компактно, и от батальона к батальону можно было спокойно перемещаться пешком, я рассчитывал закончить с допросами наиболее интересных для меня свидетелей из 2-й и 4-й рот уже к концу этого дня, но моему столь самонадеянному плану, к сожалению, не суждено было сбыться.
Первая же новость, услышанная мной во 2-й роте, повергла меня в настоящий шок: на мой вопрос о денщике Ремизова мне смущённо сообщили, что он вчерашним вечером трагически погиб по пути в соседнюю французскую деревеньку, куда был направлен своим новым ротным командиром за вином для офицеров.
Со слов нашедших его тело сослуживцев, денщик, видимо, неудачно упал с большого бревна, используемого местным населением вместо мостика над неглубоким оврагом, ширина которого не превышала, в этом месте, двух с половиной метров.
Я сразу же скорректировал ход своего расследования и, первым делом, вместе с одним из солдат, нашедших мёртвого денщика, направился к тому злополучному оврагу.
Последний оказался «до смешного» маленьким и неглубоким. Его глубина составляла примерно полтора метра, а на дне, кроме пожелтевших листьев и жухлой травы, ничего больше не было: ни камней, ни коряг.
Как можно было «убиться на смерть», упав с полутораметровой высоты в эту «мягкую яму», трудно было даже представить.
На мой вопрос об этом сопровождавший меня солдат лишь почесал свой затылок и неопределённо хмыкнул:
– А кто его знает, Ваше благородие…
Я поспешил обратно в расположение 2-й роты, куда солдаты отнесли своего погибшего товарища, чтобы увидеть тело покойного до того, как его увезут из роты.
Мне повезло, и я успел на него взглянуть прежде, чем его унесли из санитарной палатки.
Действительно, никаких видимых внешних повреждений на трупе не было; лишь как-то неестественно была повёрнута шея несчастного денщика. Видимо, он упал головой вниз и «сломал себе шею», как сказали нашедшие его солдаты… или же… произошло нечто другое, отчего его шея оказалась неестественно свёрнутой набок.
Только сейчас я полностью осознал, во что ввязался, но отступать было уже поздно… да, и, честно говоря, зазорно.
Меня, неожиданно для себя самого, стала охватывать бешеная ярость, переходящая в глубокую ненависть к тому или тем, кто совершил эту гнусность.
От благостного утреннего состояния души не осталось и следа, и я рьяно принялся за дело.