– Ой-ли… Не скажите, штабс-капитан… Насколько я знаю, а я, поверьте, знаю многое – поклонников у неё, действительно, очень много, но своё сердце она ещё никому не дарила.
Пока мы обменивались этими репликами, французский полковник и мадемуазель Моррель вошли в приёмную. Её глаза тут же встретились с моими и мгновенно заискрились искренней радостью.
Я и остальные мужчины коротко, по-военному, приветствовали друг друга, а Софи, поздоровавшись с нами, как обычно, протянула мне и капитану свою руку для ритуального поцелуя, который мы с большим удовольствием, по очереди, и исполнили.
Полковник спросил у Регина про Лохвицкого, и тот стал объяснять ему, что генерал ещё отдыхает, как, вдруг, дверь его кабинета приоткрылась, и голос Николая Александровича позвал француза к нему.
Полковник пробыл у Лохвицкого не более пятнадцати минут. Всё это время я и Регин изощрялись в комплиментах, предназначенных красавице Софи. Она была в полном восторге от нашего остроумия и заразительно смеялась при каждой удачно произнесённой нами шутливой фразе. Однако, наше непродолжительное веселье быстро прервал выходящий из генеральского кабинета французский полковник.
– Я уже уезжаю. Вы со мной, Софи? – обратился он к мадемуазель Моррель.
– Нет, спасибо, господин полковник! Я – остаюсь. У меня ещё, здесь, есть дела, – ответила ему Софи и, при этом, весьма выразительно посмотрела на меня.
Я понял её взгляд и, направляясь в сторону кабинета генерала, негромко попросил её дождаться меня после моего «рандеву» с генералом Лохвицким.
Николай Александрович, после визита французского полковника, выглядел несколько озабоченным и даже, можно сказать, угрюмым.
– Разрешите, Ваше превосходительство? – обратился я к нему, стоя в дверях его кабинета.
Он поднял на меня свои уставшие глаза.
– А, это – Вы, штабс-капитан… Михаил Петрович (так, по-свойски, генерал назвал своего старшего адъютанта) говорил мне о назначенной Вам аудиенции. Ну, что же… Проходите.
Я закрыл за собой дверь и по-военному чётким, почти строевым, шагом подошёл к его столу.
– Вот, что, голубчик! У меня сейчас крайне мало времени. Поэтому, давайте без долгих предисловий. Изложите кратко суть Вашего вопроса.
– Слушаюсь, Ваше превосходительство, – дисциплинированно отрапортовал я и, собравшись с мыслями, буквально, несколькими фразами обрисовал ему ситуацию с обстрелом 4-й роты, произведённым солдатами 2-й роты, опираясь лишь на информацию, полученную мной от денщика покончившего с собой Ремизова, и статью в газете.
О Софи и других посетителях наблюдательного пункта нашего полка накануне трагедии я предпочёл, пока, умолчать.
Лохвицкий задумался, но думал он недолго.
– Что Вы предлагаете, штабс-капитан… как Вас… Правосудов?
– Так точно, Ваше превосходительство… Правосудов. Позвольте мне провести по данному делу небольшое расследование, в соответствии с полученным мной в России указанием генерал-майора Батюшина, благо наша бригада выведена, пока, с передовой.
– Батюшин… Батюшин… Здешнего фронта он не видел, Ваш генерал Батюшин, – недовольно поморщился Лохвицкий. – Ладно. Будь по Вашему, штабс-капитан. Позовите-ка сюда Михаила Петровича.
Я, исполняя его приказание, приоткрыл дверь и негромко позвал капитана, мило беседовавшего с мадемуазель Моррель.
Тот, чтобы не оставлять её одну в приёмной, моментально вызвал туда второго адъютанта и лишь тогда вошёл в кабинет Лохвицкого.
– Михаил Петрович, голубчик, будь добр, подготовь, скоренько, приказ об откомандировании к нам в штаб на две недели штабс-капитана Правосудова и бумагу о наделении его особыми полномочиями в расследовании злосчастной перестрелки в 1-м батальоне 2-го пехотного полка. У штабс-капитана, после его посещения этого батальона и встречи с денщиком Ремизова, появилась новая версия всего произошедшего в ту роковую ночь, и надо помочь ему проверить её до конца.
У капитана, от изумления, задёргалась правая бровь, и он, невольно сделав паузу, переспросил:
– Лишь на две недели, Ваше превосходительство?
– Да, Михаил Петрович. Я думаю, что этого времени будет вполне достаточно, чтобы разобраться в отдельных нюансах по данному делу.
Капитан, встав «по стойке смирно», резко кивнул своей головой и молча вышел из кабинета.
Лохвицкий же, принявшись неожиданно расспрашивать о последних боях, проведённых нами перед передислокацией, и связанном с ними моральном духе наших солдат, продержал меня в своём кабинете ещё добрых минут пять, если не больше.
Наконец, ему это надоело, и он, отпустив меня, засел за свои бумаги.
Выйдя из генеральского кабинета, я мгновенно почувствовал, что, за время моего недолгого отсутствия, в приёмной произошли какие-то вполне конкретные изменения.
Регин смотрел на меня с неподдельным любопытством и лёгкой ироничной улыбкой на губах, а Софи – с каким-то тайным ожиданием сногсшибательной новости.