При этом, мне, конечно, очень хотелось, чтобы эта побывка во французской столице окончательно развеяла все подозрения насчёт Софи; ведь, пока они существовали, пусть даже только в моей голове, я не мог полностью ей доверять, а, следовательно, и не мог влюбиться в неё по настоящему. И эта неопределённость медленным ноющим огнём жгла моё сердце…
Париж встретил меня заунывным и холодным дождём, сразу же навеявшим мрачное настроение, резко контрастирующее с тем ярким и красочным впечатлением от него, которое отложилось у меня при первом посещении этого города весной нынешнего года. Он, как бы, предупреждал меня о том, что ничего хорошего, в этот раз, я для себя, здесь, не найду, но мне было всё равно, так как прибыл я, ныне, сюда с более серьёзными целями, чем в прошлый раз.
Алексей Семёнович, как и в нашу первую встречу, встретил меня весьма радушно. Напоив горячим чаем и накормив вкусным обедом, он дал мне сначала возможность прийти в себя после утомительной поездки и лишь потом принялся задавать осторожные вопросы про обстановку в Русском Экспедиционном Корпусе и цель моего приезда в Париж.
Я не стал ничего скрывать от этого человека. Помня, как хорошо о нём отзывался генерал Батюшин, я выложил ему всё, что узнал в ходе своего расследования «Дела о перестрелке», и попросил помочь узнать о том, кто из французских журналистов, под псевдонимом «Флобер», напечатал статью с компроматом на наш корпус в небольшой столичной газете «Утренние новости», откуда её стремительно перепечатали все остальные газетные издания Парижа.
Савельев, как я и ожидал, с охотой согласился мне помочь, но предупредил, что на выяснение данного вопроса потребуется двое суток. Он предложил мне остановиться, на это время, у него, и, поскольку я был свободен в выборе места проживания, я с радостью согласился.
Остаток вечера седьмого дня моего расследования мы провели в приятной беседе об особенностях нынешнего периода российской истории и огромном влиянии на неё неудачно складывающейся в последнее время военной кампании на Восточном фронте.
– После Брусиловского прорыва, действительно, самого яркого события для Русской армии в этом году, да, и, пожалуй, во всей войне, мы вновь откатились сначала на наши прежние позиции, а потом – и ещё дальше назад, – печально заметил Алексей Семенович. – Этот факт деморализовал армию. Она перестала верить своим командирам, и в ней, как и во всей российской общественности, созрело огромное недовольство царской властью. Я нутром чувствую, как в России грядёт катастрофа колоссального масштаба, которая изменит весь ход российской истории.
Я навсегда запомнил, тогда, это необычное утверждение Савельева. Оно, почему-то, сразу врезалось в мою память и осталось в ней до конца моей жизни, как яркий пример аналитического склада ума у лучших контрразведчиков Русской армии в то время.
Восьмой и девятый день из четырнадцати отведённых генералом Лохвицким мне на расследование я откровенно… проспал, причём, в прямом смысле этого слова.
На улице ни на минуту не прекращался дождь и дул сильный ветер, и я спал… спал… спал, отсыпаясь за всю предыдущую неделю с её бессонными ночами с неутомимой Софи, прерываясь только на завтрак, обед и ужин. К ужину, с работы, приходил Алексей Семёнович и делился со мной последними новостями парижской жизни, после чего мы наскоро обменивались мнениями «обо всём этом», и я вновь ложился спать.
Нужную мне информацию Савельев принёс лишь утром десятого дня: в семь часов он вышел из дома, а в девять – уже открывал входную дверь и громко призывал меня выйти в зал.
Поняв, в чём дело, я моментально проснулся и, наскоро умывшись, уже через десять минут сидел одетым перед Алексеем Семёновичем.
Савельев торжественно сделал паузу и громко объявил:
– «Флобер» – это Софи Моррель.
– Это точно? – обескуражено спросил я.
– Абсолютно! Кроме того, она ещё является тайным агентом французской военной контрразведки, и есть, правда, пока неподтверждённые данные о том, что Моррель ведёт двойную игру. По крайней мере, наш источник в местной контрразведке утверждает, что около года назад её «ловили» на знакомстве с человеком, которого подозревали в связях с германской разведкой. Однако, этот человек, «не дождавшись» встречи с французскими контрразведчиками, неожиданно погиб, и доказать измену Моррель им, тогда, не удалось.
– А Жерар де Моне? – поникшим голосом спросил я.
– Жерар де Моне – не причём. Он ведёт в своей газете совсем другую рубрику. Да, и на фронте, до этого единственного раза, Жерар де Моне никогда не был. И вообще, к вам в полк он попал лишь потому, что в редакции газеты заболел их штатный «фронтовик», и его направили в вашу бригаду вместо него. Никакой статьи про «перестрелку русских» Жерар де Моне не писал.
Я горячо поблагодарил Алексея Семёновича за ценную информацию и стал немедленно собираться в обратный путь.
Прощание у нас вышло скорым, так как мы оба чувствовали, что эта наша встреча – далеко не последняя.