Ефрейтор отвечал на мои вопросы спокойно и обстоятельно – так, как будто всё это было только вчера, и как будто ему каждый день устраивают подобный допрос.
Он сообщил мне, в частности, что, действительно, подвозил в тот роковой вечер (после посещения штаба 2-го полка) прапорщика Васнецова к линии фронта (в район 1-го батальона этого полка) в двадцать два часа, потом – долго ждал его в «своём» автомобиле, а, после возвращения Васнецова с передовой (примерно в двадцать три часа тридцать минут), отъехал вместе с ним, обратно, в штаб нашей бригады.
Всё сошлось! От волнения у меня даже вспотел лоб. Я заставил Шлыкова кратко написать на листе бумаги то, о чём он мне, только что, рассказал, и пригрозил ему тюрьмой, если он, без моего разрешения, проболтается кому-нибудь о теме нашего разговора.
Вернувшись к ведущим дружескую беседу Дюжеву и Рохлинскому, я поблагодарил подпоручика за понимание и попросил его никому не разглашать сам факт моей встречи со Шлыковым.
Расставшись с подпоручиком и ефрейтором, я вместе с Рохлинским и нашим водителем заехал, наконец-то, и на моё временное место проживания.
Софи там не было, и я смело зашёл в свою комнату. Взяв из тайника весь ранее собранный мной материал по «Делу о перестрелке» и добавив к нему показания Рохлинского и нашего полкового водителя по плащу с вырванным лоскутом, а также – показания Шлыкова по его поездке с Васнецовым на линию фронта, я вышел из своей комнаты и прошёл во двор дома.
Здесь меня неожиданно окликнула моя «квартирная хозяйка».
Она неторопливо подошла ко мне и ненавязчиво поинтересовалась: почему я отсутствовал столько дней, и буду ли я, через два дня, продлевать найм её комнаты.
Я сказал ей, что пока ничего не могу сказать ей про продление найма её комнаты, так как всё решится в эти два дня.
Выслушав мой ответ, хозяйка согласно кивнула головой и неожиданно тихим голосом предупредила меня, что «моя девушка» (Софи) – «не очень хороший человек». Этот вывод она сделала тогда, когда случайно застала её роющейся в моём офицерском чемоданчике.
От этих слов у меня стало невероятно муторно на душе, поскольку именно сейчас я окончательно убедился в том, что Савельев не ошибся: мадемуазель Моррель – агент… но, вот, чей в большей степени (французский или германский) – станет ясно лишь после допроса Васнецова.
Я тепло поблагодарил хозяйку дома за беспокойство обо мне и поспешил к нашему автомобилю.
Приехав в штаб бригады, я сразу же прошёл в приёмную генерала.
Часовые, теперь, пропускали меня беспрепятственно, так как за первую неделю моего расследования уже успели привыкнуть к моей физиономии.
Регин, как всегда, был на своём месте и, как всегда, был весел и доброжелателен ко мне.
Видя, что я очень спешу, он, не затягивая времени, быстро зашёл к Лохвицкому и спросил у него разрешения на мой проход к нему.
Генерал «дал добро», и я, не успел Регин выйти из его кабинета, буквально, ворвался к нему с офицерским планшетом, полным собранных мной бумаг с показаниями свидетелей по «Делу о перестрелке».
Разговор с Лохвицким получился недолгим, но очень эффективным. Я убедительно доказал ему виновность в измене прапорщика Васнецова и возможную виновность в шпионаже мадемуазель Моррель.
Генерал, не став задавать лишних вопросов, разрешил мне и, по моей просьбе, Рохлинскому произвести арест и допрос Васнецова с обыском в помещении, где он ночевал с другими офицерами из отряда связи и военно-хозяйственной службы, и досмотром его личных вещей.
Выйдя из штаба бригады и захватив с собой ожидавшего меня во дворе Рохлинского, я направился в отряд связи и военно-хозяйственной службы, но, ни в «спальной комнате» его офицеров, ни в хозяйственных помещениях отряда, Васнецова не обнаружил.
На мои расспросы про него «отрядники» сообщили, что он, с утра, всё время был здесь, у всех на виду, а «исчез» примерно с полчаса назад, и почти тогда же, метрах в ста от помещений отряда, в небольшой рощице на пригорке, раздался странный «хлопок», похожий на отдалённый револьверный выстрел. Поскольку, в это самое время их механик заводил ремонтируемый, здесь же, бригадный автомобиль, никто из присутствующих не обратил на этот «хлопок» никакого внимания, и вспомнили про него лишь сейчас, при моём расспросе.
Я с Рохлинским немедленно устремился в указанном «отрядниками» направлении. Но наш стремительный бег, в конечном счёте, оказался напрасным.
Выбежав к опушке рощицы, мы почти сразу увидели лежащего на земле, лицом вниз, прапорщика Васнецова. Под его головой, в области правого виска, расплылось довольно большое пятно крови, а в его правой руке был зажат личный револьвер.
Васнецов был мёртв!
Забрав из его руки револьвер, я лично убедился в том, что из ствола всё ещё тянет едким запахом горелого пороха.
Казалось бы, ситуация – яснее ясного.
Однако, перевернув труп Васнецова на спину, я обратил внимание на неестественное положение шеи покойного. Точно такую же неестественность расположения шеи я видел совсем недавно и у трагически погибшего денщика Ремизова. Странное, если не сказать большего, совпадение!