Конечно, всё это прикрывалось вполне правдоподобными объяснениями и просьбами со стороны капитана Регина, которого во всех штабах нашего корпуса давно уже воспринимали в качестве доверенного лица генерала Лохвицкого, в связи с чем, не считали нужным от него что-то скрывать.
Собрав всю необходимую мне информацию в 3-й Особой пехотной бригаде, я вместе со своим водителем немедленно выехал на нашем автомобиле в Париж. Там мне не терпелось встретиться с Савельевым, на которого я очень рассчитывал в плане получения дополнительных сведений о Регине, по которому (как и по другим адъютантам нашей бригады) я, через него, делал запрос в военную контрразведку Русской армии в России, в мой последний приезд во французскую столицу.
Мне повезло, и я застал Алексея Семёновича дома. Не пришлось ждать несколько часов его возвращения с работы. И, здесь, меня ожидало интересное открытие.
По полученным от Батюшина из России сведениям выходило, что Регин Михаил Петрович – он же, Регин Михаель Петерович – родом из семьи обрусевших датских военных. Его отец – Петер Регин – тоже, в молодости, состоял на военной службе в Русской армии и дружил с небезызвестным подполковником Гриммом, который, впоследствии, в одна тысяча девятьсот втором году был разоблачён Батюшиным, как германский агент.
Соучастие самого Петера Регина в государственной измене его друга доказать, тогда, не удалось, но, из-за скандала, связанного с этим делом, из армии ему, всё же, пришлось уйти.
Сам же Гримм был осужден, лишён воинского чина и дворянского достоинства, прочих чинов и наград, и сослан на каторжные работы в Сибирь на двенадцать лет. О дальнейшей его судьбе ничего не известно.
Не менее интересными оказались и сведения о том, что во время пребывания Регина Михаеля Петеровича на Восточном (Российско-Германском) фронте денщиком у него служил никто иной, как… Силантий Шлыков, меткий стрелок и кулачный боец, верой и правдой служивший Региным с ранней молодости и живший в их доме на правах «семейного телохранителя». Выучив его на водителя, Регин, впоследствии, способствовал зачислению Шлыкова в Русский Экспедиционный Корпус, правда, не афишируя, при этом, своего близкого с ним знакомства.
Сказать, что я был шокирован этой информацией, значит, сказать неправду. Собственно говоря, я и ожидал услышать от Савельева что-то в этом духе. Просто, я был поражён – насколько чётко «наложились» эти сведения на мои недавно сформировавшиеся подозрения.
У меня, как будто заново, открылись глаза на все поступки и слова Регина и Шлыкова.
Я вспомнил, как внимательно посмотрел на меня старший адъютант, когда я, по прибытии в ещё только формирующийся корпус, предъявил ему своё направление в 1-ю Особую пехотную бригаду, подписанное лично генерал-майором Батюшиным, вспомнил, как чётко и быстро (словно, по заученному назубок тексту) рассказывал мне Шлыков об обстоятельствах своей поездки с Васнецовым в расположение 2-го полка, «сдавая с потрохами» последнего.
«О, Господи!» – подумал я. – «Выходит, Регин с самого начала знал, что я причастен к деятельности ведомства Батюшина, и держал всю ситуацию под своим контролем. В нужный момент он, руками Шлыкова, ликвидировал сначала несчастного денщика поручика Ремизова, а затем – и в конец запутавшегося в их «сетях» прапорщика Васнецова. Несомненно, такая же участь ждала бы и его сообщницу мадемуазель Моррель, если бы он вовремя узнал, что я её «вычислил». Арест Софи, на его глазах, стал для него полной неожиданностью, но, тем не менее, он, видимо, успел, каким-то неуловимым для всех знаком, приказать ей молчать о нём, и этот его последний приказ она, судя по всему, выполнила беспрекословно; хотя… может быть, и ей самой было невыгодно сдавать Регина – ведь, тогда, в отместку, он мог бы рассказать контрразведке ещё и о каких-нибудь прежних, никому неизвестных, её злодеяниях»…
Я немедленно рассказал Савельеву о сложившейся в моей голове «мозаике» – полной картине всей взаимосвязанной цепочки убийств и диверсий, совершённых группой капитана Регина, и Алексей Семёнович, согласившись с моими выводами, обязался в самые короткие сроки сообщить о них в Россию.
Пока же, он посоветовал мне ограничиться устным докладом Лохвицкому о результатах данного расследования и далее поступать в полном соответствии с его распоряжениями.
– К сожалению, у нас, пока, нет прямых доказательств виновности Регина и Шлыкова, – сказал он мне, напоследок, прощаясь со мной на пороге собственной квартиры.
Обратная дорога из Парижа в штаб нашей бригады, в этот раз, заняла у меня и моего водителя два дня: на самой середине нашего пути случилась непредвиденная поломка, и ремонт автомобиля затянулся на целые сутки.
Ночевать нам пришлось на какой-то заброшенной ферме, где, вдобавок к неприятному запаху, было очень холодно и сыро. К счастью, у нас с собой был кое-какой провиант и небольшая фляжка со спиртом, которые и позволили нам более-менее сносно продержаться до утра.
С рассветом же мой водитель вновь приступил к ремонту, а я, по мере своих сил и способностей, принялся усердно ему помогать.