– Он у нас, вообще-то, сытый, но больно уж сладости любит, – счёл нужным пояснить, при этом, его напарник Сёмка.
– Тяжело с ним? – спросил я у них.
– Да, что Вы, Ваше благородие. Он же – как ребёнок, пока, и все хлопоты с ним – не в тягость, – степенно ответил Васька.
– Вот, что, братцы, возьмите-ка ему на сахарок, – я протянул солдатам десять французских франков и, осторожно коснувшись, на прощание, рукой мохнатого медвежьего загривка, пошёл своей дорогой дальше.
В батальоне меня радостно встретили мои друзья Разумовский, Мореманов и Орнаутов, жаждавшие немедленно услышать от меня хоть какие-то подробности о результатах моего сыска, но я, желая сначала проведать свою роту, перенёс рассказ об этом на более позднее время.
В тот же вечер мы собрались в офицерской палатке у Разумовского и изрядно напились.
Нет, разумного предела мы, конечно, не перешли, но отсутствие фронтового напряжения всё же сказалось.
Я, в общих чертах, рассказал им об итогах моего расследования, ограничившись, естественно, «самоубийством» Васнецова и арестом французской военной журналистки, а друзья поведали мне последние новости нашего батальона.
Дальше всё прошло по обычному, в таких случаях, сценарию: карты, анекдоты, споры и патетические речи. До пьяного выяснения отношений дело, однако, так, и не дошло (хотя предпосылки к этому, всё-таки, были: что-то не поделили Мореманов с Черкашиным, так и не сумевшим, по настоящему, «заменить» нам нашего погибшего друга Лемешева), и мы, далеко за полночь, разошлись по своим ротам.
А, вскоре, меня, как и других, полностью захватила рутинная тыловая жизнь, главным в которой было удержание воинской дисциплины во вверенном мне подразделении на надлежащем в данной ситуации уровне.
Как выяснилось, после фронта тишина мирной жизни расхолаживает не только рядовых солдат и унтер-офицерский состав, но даже командующих взводами прапорщиков и, чего греха таить – многих ротных командиров тоже. Поэтому приходилось проявлять поистине железную волю и быть примером, в первую очередь, для своих помощников, чтобы иметь моральное право требовать этого же от них в отношении рядового состава.
Так прошло около двух месяцев. Наступило Рождество Христово – первое Рождество, которое мы встречали на чужбине. Изготовленный полковыми умельцами из палаточного материала и подручных средств, большой шатёр, отведённый для проведения церковной службы непосредственно в Рождество и в последующие праздничные дни, в рождественскую ночь был забит до отказа.
Службу в этой самодельной «полковой церкви» вёл наш полковой священник – сорокапятилетний протоиерей Богословский, награждённый за личную храбрость (ещё в Русско-Японскую войну) солдатским Георгиевским крестом и, в честь этого, постоянно носивший на груди свой пастырский крест исключительно на георгиевской ленте.
Он замечательно провёл всю праздничную службу: мы, как будто, наяву, побывали на своей далёкой и любимой родине.
Временами, прикрыв веки, я, словно в действительности, оказывался в той небольшой городской церкви недалеко от нашего дома, куда меня с сестрой, в детстве, каждое воскресенье приводили наши родители.
Там также приятно пахло ладаном и также легко и торжественно было на душе…
В заключение протоиерей произнёс нам трогательную проповедь о добре и зле в этом, на редкость, жестоком и несправедливом мире, о нашем месте в борьбе между ними и о вечности человеческой любви.
Эта проповедь произвела потрясающий эффект на всех присутствовавших в нашем временном «полковом храме», и мы вышли, оттуда, с необычайно просветлёнными лицами и какой-то глубокой внутренней задумчивостью.
Но, едва осенив себя заключительным крестным знамением и отойдя в темноту, окружавшую «полковую церковь», мы, к нашему искреннему сожалению, вновь погружались в грешную бездну наших суетных мыслей и желаний…
Прошёл ещё месяц. В нашей повседневной жизни, по прежнему, ничего не менялось; лишь всё чаще стали говорить о близкой отправке на фронт. Однако, вскоре, случилось событие, которое несомненно взволновало всю нашу бригаду и несколько отодвинуло на второй план наши предфронтовые ожидания.
Из 3-й Особой пехотной бригады, сменившей нас осенью на фронте, пришло неожиданное известие о том, что тридцать первого января одна тысяча девятьсот семнадцатого года она подверглась внезапной газовой атаке противника.
В тот день, начиная с шестнадцати часов, на позиции её 6-го пехотного полка, неожиданно для всех, сначала пошли волны бесцветного газа, а затем – и целые облака хлора.
Под прикрытием этого поражающего всех и вся газа и массированного огня собственной артиллерии немцы попытались, в очередной раз, атаковать на данном участке русской обороны, но, получив, там, жёсткий отпор, всё-таки, вновь, отступили.
Применённый же ими газ окончательно рассеялся лишь к двадцати двум часам этого кошмарного для русских военных дня.
Потери, понесённые, при этом, 6-м пехотным полком, оказались очень большими: двадцать два человека погибли на месте и ещё двести восемьдесят пять человек были эвакуированы в тыл с разной степенью отравления.