Я постарался, как можно лаконичней и конкретней, довести до него всю собранную мной информацию по «Делу о газовой атаке» и моих подозрениях о причастности к германской разведке капитана Регина и ефрейтора Шлыкова, но генерал, как я и ожидал, весьма скептически отнёсся ко всему мной сказанному.
– Да, Вы, батенька, с ума сошли! Подозревать Михаила Петровича в связях с германской разведкой… Это же надо додуматься! Вы, похоже, действительно, заигрались в сыск, как и Ваш Батюшин… Кстати, если Вы ещё не знаете: специальным постановлением Временного правительства ликвидированы контрразведывательные отделения в Русской армии, а сам генерал-майор Батюшин арестован, как один из руководителей этой структуры, в чём-то родственной жандармскому управлению, и, следовательно, являющейся «душительницей» народа и его свободы.
– Как арестован? – пришла моя очередь изумляться сказанному генералом. – Этого не может быть. Николай Степанович – честный человек и настоящий офицер! Ваше превосходительство, это всё – наговор и клевета его врагов!
– Да, знаю… знаю, штабс-капитан! Не горячитесь! Я не меньше Вашего знаю Николая Степановича. Но сейчас ему никто не поможет, кроме трезвомыслящих людей в самом Временном правительстве, если только такие, там, имеются… Что же касается Ваших нелепых подозрений насчёт Михаила Петровича и этого…как его… Шлыкова, то это Вы, батенька, «перегнули»… Устали, видимо, переутомились… вот, и показалось. Возвращайтесь-ка, штабс-капитан, лучше к себе в роту, тем более, что скоро, похоже, опять – на фронт! – подытожил наш разговор Лохвицкий, давая, тем самым, понять, что все дальнейшие возражения – совершенно бессмысленны.
– Слушаюсь, Ваше превосходительство! – ровным голосом произнёс я уставную фразу и, лихо повернувшись на каблуках, чеканным строевым шагом вышел из генеральского кабинета.
В приёмной Лохвицкого, кроме Дюжева и, видимо, только что подошедшего, Регина, никого не было, и я, молча подойдя к столу, за которым сидел любезно улыбавшийся мне Михаил Петрович, с короткого размаха ударил своим кулаком прямо в его светящееся улыбкой лицо.
Капитан вместе со стулом, с грохотом, упал на пол, а я, глядя на подпоручика Дюжева, у которого, от изумления, широко раскрылись глаза и слегка открылся рот, громко и отчётливо сказал:
– Подпоручик, будьте так любезны, передайте этому ползающему сейчас по полу существу, что я к его услугам в любое время и в любом месте, но будет гораздо лучше, если он просто застрелится… по крайней мере, для его собственной совести!
С этими словами я спокойно вышел из приёмной и отправился в свой батальон к моей родной 5-й роте.
По пути, зайдя в штаб нашего полка и разыскав, там, прапорщика Рохлинского, я без утайки рассказал ему обо всём произошедшем со мной с начала моего расследования «Дела о газовой атаке», скрыв, разве что, фамилию и адрес Савельева.
Теперь вся надежда у меня была только на него, так как он уже не раз доказывал свою сметливость, храбрость и порядочность, помогая мне в моём прежнем расследовании.
Прапорщик, в отличие от генерала, сразу же поверил мне и без обиняков согласился помочь.
Его задача была проста и сложна одновременно. Он должен был наладить негласную слежку за всеми перемещениями Регина и Шлыкова, в ближайшие дни, в направлении места расположения моей роты (а, если быть точнее – моего личного местонахождения).
Умница Рохлинский всё понял без лишних разъяснений.
– Вы – «приманка», а я – «капкан» на охотников за приманкой. Всё ясно, как Божий день, Николай Васильевич, – коротко ответил мне прапорщик, не так давно ставший называть меня по имени-отчеству вместо уставного «господин штабс-капитан».
В негласные помощники ему я определил водителя, с которым недавно ездил в Париж и который, ради меня, мог приглядеть за Шлыковым, и подпоручика Дюжева, из которого, при желании, можно было вытянуть информацию об отъездах Регина.
Кроме них, Рохлинскому, в деле по моей «защите», могли помочь его личные контакты с представителями отряда связи и военно-хозяйственной службы бригады. По большому счёту – особо выбирать не приходилось.
Распрощавшись с Рохлинским, я со всеми предосторожностями добрался до места расположения нашего батальона и, наскоро доложившись подполковнику Готуа о своём прибытии, отправился отсыпаться в свою роту.
Проснувшись вечером, я прошёл к месту «посиделок» трёх моих закадычных друзей (Разумовского, Мореманова и Орнаутова) и вместе с ними, под горячительные напитки и тушёнку, принялся горячо обсуждать революционные перемены, охватившие нашу далёкую родину.
При этом, недостаток информации, с избытком, компенсировался нами «пережёвыванием» дошедших до нас слухов и всевозможных прогнозов. В конечном счёте все мы сошлись в одном: ничего хорошего от этой Революции ждать не приходится.
Под занавес нашей дружеской попойки я, всё-таки, поведал своим друзьям о своём конфликте с Региным и моих подозрениях насчёт него и его верной «сторожевой собаки» – Шлыкова, ограничившись, при этом, лишь одной просьбой: отомстить им за меня, если что…