Его мастерство посчастливилось испытать на себе и мне. Он блестяще произвёл операцию на моей раненой ноге, и… уже довольно скоро я смог самостоятельно ходить на костылях.
Когда же послеоперационная рана стала постепенно заживать, я, и вовсе, решил на время будущих продолжительных восстановительных процедур переехать из госпиталя в дом своих родственников, о чём они постоянно настаивали, и безотлагательно оповестил руководство екатеринодарского лазарета об этом моём твёрдом намерении.
Медицинские власти были не против, и я, в тот же день, принялся неспешно собирать свои нехитрые пожитки.
Во время моих недолгих сборов, сопровождаемых обычным, для таких случаев, обменом мнений с другими ранеными, составлявшими мне компанию по пребыванию в лазарете все последние недели, в нашу палату вбежала чрезвычайно взволнованная сиделка и с ужасом сообщила о том, что на городской площади, расположенной рядом со зданием госпиталя, висит какой-то казнённый военный.
Моментально все находившиеся в палате раненые, естественно, из тех, кто хотя бы немного мог передвигаться, любопытства ради, проковыляли на костылях до того места, откуда была видна вышеупомянутая площадь, и визуально убедились в правоте её слов.
Однако, вопреки моим ожиданиям, все последующие пересуды по этому поводу не заняли слишком много времени, так как, довольно быстро – буквально, через каких-нибудь полчаса, выяснилось, что повешенный – это военнослужащий Добровольческой армии по фамилии Калабухов, приговорённый военно-полевым судом к смертной казни за измену.
Получив данную разъяснительную информацию, обитатели лазарета мгновенно потеряли интерес к личности казнённого и переключились в своих разговорах на другие темы.
Ну, а ближе к вечеру я, как и планировал, переехал к своим родственникам, у которых мне предстояло дождаться полного заживления своей раны и перейти к длительному лечению раненой ноги массажем и прочими восстановительными процедурами.
Наконец-то, после многомесячных почти беспрерывных боёв и бесконечных фронтовых лишений, появилось время для частых и трогательных воспоминаний о моей жене и дочке и переосмысления всего того, что произошло со мной в этом году.
Всё чаще я подолгу смотрел на маленькую фотографию моей Натали, которую весь этот период бережно носил с собой в кармане своего офицерского кителя, и мечтал лишь об одном – о том, чтобы как можно скорее закончилась эта кровавая междоусобица, и я смог воссоединиться со своей семьёй.
Конечно, болело сердце и о моих пожилых родителях с незамужней сестрой, находящихся в красном Петрограде. Как они там? Живы ли? Здоровы ли?
Мучила полная неизвестность об их судьбе. Но, что я мог поделать, когда вокруг нас рушился целый мир…
Летели дни. Рана зарубцевалась, и я постепенно перешёл с костылей на палку-трость, что позволило мне начать ежедневно ходить на лечебный массаж, отчего резко поднялось настроение, и родилась надежда на полное выздоровление.
Однако, первые, по настоящему, реальные, признаки улучшения двигательной функции моей многострадальной ноги стали проявляться лишь к концу декабря.
Пользуясь тем, что на массажные процедуры ходило довольно много офицеров, находившихся на излечении в Екатеринодаре, я приобрёл, там, немало полезных знакомств, благодаря чему был в курсе большинства основных событий на фронтах Вооружённых Сил Юга России.
Способствовал моей неплохой информированности и тот факт, что ещё при моём первом появлении в этом городе мне, со случайным нарочным, удалось переправить в наш сводный полк кавказских гренадеров записку для Сержа Мореманова с указанием екатеринодарского адреса моих родственников.
Поэтому, изредка, до меня, и оттуда, доходили кое-какие отрывистые сведения о нынешнем положении дел у моих сослуживцев по Кавказской армии.
Так, одним ненастным утром я получил телеграмму о трагической смерти полковника Пильберга. Наш бывший командир гренадерского полка застрелился сразу по окончании своего лечения от тифа; причём тайну причин такого, мягко говоря, неординарного решения он унёс в могилу вместе с собой.
Зная, на редкость, жизнелюбивый характер Пильберга, эта смерть, без преувеличения, вызвала у меня настоящий шок.
Неизвестно, что подвигло его на такой шаг. Можно лишь предположить, что неожиданный суицид полковника, скорее всего, явился каким-то пока ещё неизученным психологическим последствием только что перенесённого им сыпного тифа. Каких-либо других видимых причин для самоубийства у Пильберга не могло быть по определению.
И, чуть ли не на следующий день после этого неприятного события, мне пришло ещё одно ошеломляющее известие с Царицынского фронта.
Согласно полученной информации, наш сводный полк кавказских гренадеров, выполняя поставленную ему боевую задачу севернее Пичужинских хуторов, сбился в тумане со своего направления и был тут же обстрелян каким-то окопавшимся вооружённым отрядом.