Внизу, у огня, Адрахтас сидел соляным столпом. Мистически загадочное объятие внучки – нож света, воткнутый в спину, – растопило его заледеневшие чувства, оживило забальзамированную боль. В первые годы после того вечера, когда он нашел захлебнувшуюся Мелити, он не мог говорить. Очень хотел, чтобы с Марфой всё было в порядке, но просто не мог смотреть на дочку. Повсюду ему мерещилась Мелити. Нужно было чем-то заполнить ее отсутствие, как-то продолжать жить. Не вышло. Адрахтас правда пытался, но как же сильно он боялся: вдруг сделает что-то такое, что ей бы не понравилось? Вдруг, если он продолжит жить, то забудет, какой она была? Однажды его сковала паника: показалось, что он забывает ее голос. Забывает отзвук, с которым проносился ее смех по дому.
Это она поливала и питала хозяйство. И потому Адрахтас оставил всё как было при ней. Разбилась тарелка? Новой он не покупал. Поломалась оконная рама? Не чинил. Со временем дом ощерился дырами, что голосили по покойнице. Хозяину было всё равно. Да пусть хоть обрушится и задавит. Так или иначе, единственное, что он продолжал делать, – это жить. Дышать и отсчитывать годы вдали от нее. Потому Марфа и уехала, не успев толком вырасти. Он любил ее, но не мог обнять. Боялся, как бы к дочке не примерзла его скорбь.
– Уезжай, уезжай, спасайся бегством, – говорил он. – Не по тебе это место. Вперед, найди свой путь.
И когда деревню покинула единственная живая душа, что была ему дорога, он остался наедине с воспоминанием о Мелити. Больше незачем было прятать повседневное бессилие. Как заведенный, он выполнял дела по дому: ходил к животным, периодически вспоминал об огороде, но новых оросительных канав не рыл, порой при поливе даже кран забывал открыть. Одному Богу ведомо, как бамии и томаты умудрялись вызревать. Когда во всей деревне провели телефон, он отказался его подключать. Пару лет назад приезжал один городской, предлагал поставить ему спутниковую тарелку, чтобы, мол, он мог по интернету видеть, что творится в мире. Тогда Адрахтас осознал, что планета вертится и без него. Мелити ушла, череда событий понеслась дальше, и только на его крошечном пятачке земли сломались часы. Один: всегда в гневе, в ворохе неразрешимых «почему». Почему забрали именно его ангела? Даже порог церкви не переступал с тех пор, как поп ляпнул, что Мелити отправилась в обитель неувядаемого счастья. Адрахтас встал и ушел с похорон. Счастье было здесь, и с Мелити оно было бы неувядаемым. Но впереди – лишь годы без нее. Годы, что казались бесконечными веками.
Спустя десятилетия отшельничества, когда мир уже успел о нем позабыть, пришло письмо от Марфы. Она даже не спрашивала его разрешения – просто сообщила, что на днях к нему приедут девочки. Только это и написала, больше ничего. Виргинии, которая принесла письмо, он ни слова не сказал, но та без ответа не уходила.
– Что тут стоишь? – спросил.
Она сказала, что ждет какой-нибудь реакции вроде «ладно, всё будет хорошо».
– Хорошо, – только и буркнул он. Во рту это слово показалось чужеродным, да и на слух не лучше. Кажется, Виргиния это поняла, потому что не сдвинулась с места. В конце концов он встал и указал ей на дверь. Она постояла немного и не выдержала:
– Мы столько лет тебе ни слова не говорили, но только попробуй еще хоть каплей яда отравить свою дочь. Не то…
И всё же на следующий день он начал делать кровать для внучек. На той маленькой, где спала Марфа, они бы не поместились. Потому Адрахтас затеял смастерить двухэтажную. Девочки приехали раньше, чем он успел ее толком закончить. В первые дни он даже мельком на них не смотрел. Но чем больше замечал у них Марфины повадки, тем больше принимал девочек во внимание. Будто бы и сам дом вновь с ним заговорил, и Адрахтас потихонечку, одну за другой, принялся залатывать его дыры-раны. Починил окошко в детской комнате, а на днях укрепил стену дома на северной стороне, которая первой начала заваливаться. По ночам он бесшумно заходил в детскую и проверял, всё ли в порядке и не мучают ли девочек кошмары. И всё же у него не хватало сил протянуть руку и погладить внучек по голове. Потому он старался обеспечить их всем необходимым, на что хватало его невеликих возможностей. И вот дыхание Иро и крохотное «я тебя люблю» сдвинули с места целую гору. Так внезапно, на пустом месте возникло… чудо. Адрахтас остался в кресле и продолжил дымить в ночной тиши.
– У тебя ведь тоже есть свои секреты, – подтолкнула Леда Иро, которая всё еще смеялась.
– Да куда там. Я-то Вангелиса не люблю, он мне просто друг, а вот ты в Томаса втюрилась.
– Разве ты не влюблена в Вангелиса?
– Ну, я его очень-преочень люблю, но иначе. Признай это.
– Я признаю, что Томас – самый лучший друг, о каком я когда-либо мечтала. Вот так.
– А Вангелис – мой лучший друг. Он гораздо круче девчонок в школе.
– Вот видишь?
– А теперь признай, что мамина идея отправить нас сюда была просто супер и очень здорово, что мы приехали в деревню.
– Я признаюсь, что была настроена крайне отрицательно.
– А я вообще хотела остаться с Ольгой.
– Интересно, как она там поживает.