— А где ее взять, эту воду? Разве вы забыли, что водопровод уже третий день только хрипит?..
— Так что же, у тебя ни капли воды на кухне не найдется?
— Ну, немного есть в бутыли.
— Вот с нею и переходи…
Недовольно пошла на кухню Поля. А вскоре явилась, прижимая к животу двухведерную бутыль.
— Где переходить?
— У тебя и на это ума не хватает, дурища! Перед дверью!
Поля невозмутимо зашагала перед дверью взад-вперед. Раз, другой, третий. Ходила, точно убаюкивала дитя, а гости сидели.
— Долго еще?
Присутствующие, как по команде, перекрестились. Первой к выходу бросилась пани Василенко-Лымаривна. Но у самого порога ее догнал хозяин. Он явно намеревался первым вступить в новую эпоху и так толкнул плечом свою спутницу, что та ударилась бедром о край буфета. Но даже бровью не повела, выпорхнула в коридор вслед за Гоноблиным. За нею ринулись остальные. Последним оставил отцовский дом Лукаша.
Сошли вниз и остановились у подъезда. Безлюдная, серая улица почему-то нагнала на всех недобрые предчувствия. А что, если большевики еще не оставили город? Утро было удивительно теплым, но у каждого из членов депутации зубы стучали, как на морозе. А тут еще старший Гоноблин:
— О боже праведный! Речь потерял! Слышите, господа, речь…
— Бери! — сунул отцу в руки пучок листков Лукаша. — Знал, что посеешь, и спрятал в свой карман.
Вдруг кто-то вспомнил:
— Панове, мы же Шнипенко забыли!..
— Возвращаться не станем. Это к неудаче, — промолвил Лукаша властно.
Его поддержал отец:
— Да, да, возвращаться не будем!
Двинулись. Настороженно озираясь вокруг, жались к стенам. Не выскочит ли из-за угла ополченец? Не полетит ли сверху камень? Но улица — как пустыня. И если бы не испуганные лица, появлявшиеся то тут, то там в окрестованных бумажными полосами окнах, можно было бы подумать: Киев начисто вымер.
Около оперного театра к гоноблинской компании присоединилось пять или шесть человек. Таких же молчаливо-напыщенных, непривычно одетых, трусливо одиноких. Они отвесили поклоны Лукаше и быстренько пристроились в хвост процессии.
— Дворники, — не то презрительно, не то надменно бросил Гоноблин.
Возле бывшего Педагогического музея депутация снова увеличилась. А к Бессарабке она подкатилась уже полусотенным скопищем. Там были преимущественно пожилые дамы и страдающие одышкой кавалеры, изредка — вертлявые юнцы и потасканные девицы. Почти все, как на подбор, в праздничной одежде. А вокруг них со страхом и удивлением собиралась толпа зевак. Со стороны казалось, что это бродячие актеры задумали показать киевлянам уличное представление-комедию. Но не комедия разыгрывалась на киевских улицах — это «благородное представительство», собранное за две ночи ловким Гоноблиным-младшим, вышло встречать своих «освободителей».
На глазах озадаченного люда подметали улицы, устилали пестрыми коврами, приносили охапки цветов. Когда место для встречи немецкого воинства было приготовлено, Лукаша принялся расставлять возле Крытого рынка свою вельможную депутацию. Первым конечно же поставил своего отца, имевшего, как он считал, наибольшие заслуги перед фюрером. Именно Гоноблину-старшему поручалось произнести приветственную речь. За ним следовали дароносцы, которые должны были поднести хлеб-соль немецким генералам. Поскольку роменских рушников нигде не удалось достать, решили преподносить дары на желто-блакитном полотнище. Эту почетную миссию исхлопотали для себя шестидесятитрехлетняя вдова погибшего сподвижника и единомышленника Симона Петлюры пани Василенко-Лымаривна и недавно выпущенный из тюрьмы ученый богослов Пантелеймон Дремуцкий.
Истово перекрестившись, они плечом к плечу стали за спиной Гоноблина, в торжественном молчании вытянули руки вперед. Лукаша одним махом покрыл их желто-блакитным полотнищем, бережно положил сверху пышную, с румяной корочкой, специально выпеченную паляницу из отборнейшей крупчатки и поставил на нее хрустальную солонку с солью. Шелковое полотнище, роскошный, пышный каравай сразу же придали праздничный вид разношерстному сборищу.
Лукаша засеменил к противоположному тротуару, чтобы со стороны оглядеть передний край церемонии. И тут до его слуха донесся непочтительный смешок из толпы:
— А что та паниматка голую задницу показывает? Ги-ги-ги…
Распорядитель метнул трусоватый взгляд на дароносцев — и его красивые голубые глаза сверкнули грозой.
— Пани Лымаривна, пани… — борзым псом подскочил к важной даме, застывшей в исторической позе. — Неужели у вас целого платья не нашлось?
— В чем дело, добродий?
— Гляньте на себя!
Лымаривна оскорбленно фыркнула. Все же неспешно, как и подобает светским дамам, повернула назад голову… Боже! Ее любимое девичье платье, в которое с таким трудом удалось сегодня втиснуться, бесцеремонно треснуло по шву от бедра чуть ли не до колена. А в прореху нахально вылезала нижняя рубашка.
— Это все ваш чертов буфет!.. — она истерично вскрикнула, закатила глаза под лоб и пошатнулась.
