— Я прислан пригласить вас войти в состав общегородской вельможной депутации, — заговорил гость торжественным, прямо-таки державным тоном, нарочито растягивая слова, дабы выделить таким образом самое существенное. — Должны же сознательные граждане первопрестольного Киева встретить освободителей как подобает!
«Так вот зачем ты пожаловал сюда, голубчик. Пригласить в состав вельможной депутации… Но почему именно меня? Ищешь кто поглупее? Чужими руками жар хочешь загребать? Нет, брат, я свою голову умею беречь. Еще неведомо, чем все это обернется…» Но чтобы скрыть свои истинные мысли, Шнипенко с деланной радостью потирал ладони, улыбался гостю во весь рот.
— Дорогой Гордей Порфирьевич, просто не знаю, как вас и благодарить за оказанную честь. Но ведь в вельможной депутации место только наидостойнейшим. Мне как-то не совсем…
— Достойные найдутся, — успокоил его Гоноблин. — Гусько, Чепиженко, Василенко-Лымаривна… Короче, настоящий цвет киевской интеллигенции! Приветственную речь произнесу, конечно, я, а пани Василенко-Лымаривна и пан Дремуцкий поднесут освободителям хлеб-соль. Хы-хы-хы…
«А я, значит, просто для круглого счета? Для серого фона, на котором вы могли бы выделиться? Нет, дудки, паны с немытыми ногами!» Но вслух этого Шнипенко, конечно, не произнес. Сказал совсем другое:
— Гениально! Просто гениально придумано! Оркестр бы еще… А когда и в каком месте нужно встречать немецкое рыцарство? Ну, чтобы, не дай бог, не разминуться…
Гоноблин вскочил с кресла, засеменил коротенькими ножками в дальний угол кабинета, повернулся и звучно шлепнул себя по бедрам:
— Не разминемся! Пока вы тут нежились-отсыпались, мы все продумали и спланировали. Встретим их на Бессарабке! Именно туда прибудет германский главнокомандующий, чтобы принять хлеб-соль.
— Неужели? Сам главнокомандующий?!
— Провалиться мне на этом месте, — размашисто перекрестился Гордей Порфирьевич. — Он так и сказал моему Лукаше: ждите с хлебом-солью на Крещатике возле Бессарабки.
— Лукаше? Да ведь он давно в эвакуации!
— Был, да сплыл! Хы-хы-хы… С чего бы ему в эту Сибирь мыкаться? Не рехнулся же! В тридцать седьмом туда не замели, так сейчас самому туда переться? Лукаша мой уже из Броваров к освободителям махнул… А прошлой ночью, хвала господу, вернулся в отчий дом. Генералы немецкие его сюда прислали. Депутацию вельможную организовать…
«Вот тебе и слюнявые Гоноблины! Далеко же вы зашли, выжиги коварные! Но не рано ли кинулись лизать руки новым хозяевам? Комиссары еще и за Днепр не успели переправиться…»
— Так что собирайся, Трофимович! Тебя мы принимаем в свое общество, хотя ты и… — Он многозначительно погрозил пальцем.
Шнипенко переминался с ноги на ногу, мучительно соображая, как выйти из создавшегося положения. Путаться в рядах серого быдла гоноблинской компании он никак не хотел, но и категорически отказываться от такого приглашения было небезопасно. Как бы Гоноблин потом не припомнил ему этого отказа!
— Ну, так что же, коллега? Становитесь под наши знамена?
Шнипенко слегка поклонился гостю, словно сердечно его благодаря. А на ухо ему словно бы предупреждающе нашептывал чей-то суровый голос: «Не спеши с козами на торг. Еще неизвестно, какие ветры станут надувать паруса! Кто спешит, тот людей смешит. Умные и терпеливые вынырнуть на поверхность всегда сумеют…»
— Знаете, сосед, мне бы побриться! Неудобно же явиться на Бессарабку в таком виде. Мы ведь не азиаты…
Гоноблин, по-видимому, принял эти слова за согласие. Снова подбежал к Шнипенко и, обдав его густой волной смрада, чмокнул в щеку.
— Не медлите же, голубчик, время не ждет. Кстати, у вас не найдется ли вышитых украинских рушников? Под хлеб-соль, значит. Только настоящих — роменских!
«Так вот что тебя сюда пригнало. Рушничков захотелось! Нет, уж лучше пусть они сгорят, чем я тебе дорожку в рай буду ими выстилать!»
— Рушников? — переспросил Шнипенко, чтобы выиграть время и обмозговать ответ. — А как же, рушники должны быть. Сейчас я спрошу. В этом доме за хозяйку старуха…
Он благочестиво сложил руки на груди, бочком двинулся к выходу, не сводя с соседа, словно с чудотворной иконы, умиленного взгляда. Гоноблин буквально нежился в том взгляде. Ему было в высшей степени приятно, что гордец Шнипенко склонил наконец перед ним голову. «Но это еще не все! Скоро он станет передо мной на колени. Станет!» Обуянный гордостью, Гоноблин подкатился к тумбе в углу кабинета и сунул под каменный нос древней статуи фигу: знай, мол, и ты наших! Но скифский бог оставался абсолютно равнодушным к этой дерзости. Видимо, ему, созерцавшему скоропреходящие события с высот тысячелетий, мгновенные страсти какого-то недомерка казались жалкими и смешными. Это неприкрытое равнодушие не на шутку оскорбило Гоноблина. Он яростно засопел и плюнул в лицо каменной статуи.
— Ты тоже увидишь! Все вы еще увидите, кто я!
— Бу-гу-гу-гу… — вдруг забубнило за стеной. Сначала спокойно, размеренно, а потом как раскаты грома: — Да ты что! А меня ты спросила?
