Апостольское терпение продемонстрировал полковник, выслушивая Эбергарда. Генерал не сказал ему ничего нового. Да и что мог он сказать, когда видел Киев только из окна бронированного автомобиля, а обстановку в нем изучал лишь по бумагам, подсовываемым штабистами. Надо иметь голову Освальда фон Ритце, чтобы понять простую истину: официальные справки пишутся лишь в угоду начальству, а не для отображения реальной действительности. Вот если бы комендант надел солдатский мундир да прошелся по улицам Киева, тогда бы у него появились собственные мысли. Но ведь для этого, кроме мужества, нужна еще и мудрость, понимание того, что изученный противник — наполовину обезоруженный противник.
— Какие меры вы намечаете для усиления режима в городе? — спросил фон Ритце, лишь бы прекратить многословие Эбергарда.
— Намечено приступить к изъятию излишков промышленных товаров.
— А что это даст? Какой смысл операции?
Генерал замялся, забормотал что-то невразумительное.
«Солдафон! Невежда! Манекен для мундира! В его мозгу столько же извилин, сколько на подметках генеральских сапог, — ругал мысленно фон Ритце своего коллегу. — Такой, не раздумывая, пойдет в атаку на ветряные мельницы, станет палить из пушек по воробьям, даже не подозревая, что хоть воюют и пушками, однако побеждают умом».
— Вы знаете, Эбергард, я придерживаюсь той точки зрения, что генералам тоже нужна голова, — начал полковник не столько из желания поиздеваться над комендантом, сколько стремясь покичиться перед седым воякой своим умом. — Прежде всего, мы должны четко представить, чего хотим: завоевать этот край или колонизовать. Кто хочет победить азиатов навечно, тот непременно будет повседневно и ежечасно убивать их традиции и привычки, сковывать их чувства, разрушать духовные устои. Например, покоренные — физически сильные люди. Значит, задача состоит в том, чтобы хроническим голодом ослабить их. Они горды — любой ценой подорвать эту гордость. Они смелы — привить страх. Они нежные родители — отобрать детей, лишить их возможности любить… Короче, нужно выпотрошить их духовно, превратить в скот. Именно в скот! — Искоса взглянул на генерала. «Примитив! Даже оскорбиться не умеет. Я ему, как мальчишке, толкую прописные истины, а он довольно кивает головой. А ничего ведь не понял ни на йоту!» — Так вот, — голос фон Ритце стал тихим, похожим на шепот. — Я советовал бы вам, комендант, настойчиво советовал бы не превращаться в тряпичника. Вспомните: что дала нам операция по изъятию продуктов у этой голытьбы? Я рекомендовал бы вам запретить под страхом смертной казни населению держать в аквариумах рыб, на голубятнях голубей, обложить хозяев кошек и собак возможно большими налогами. Да, да, не удивляйтесь. Эти меры принесут впоследствии больший эффект, чем куча изъятого носильного хлама.
— Я понимаю вас, майн герр, — радостно блеснул глазами генерал, как школьник, который наконец решил задачу с несколькими неизвестными.
— Не забудьте только обложить их астрономическими налогами. Такими налогами, чтобы никому не вздумалось держать никакой живности.
— Будет исполнено!
— А теперь идите. Не забывайте, что за торжественную часть встречи господина Рехера отвечаете вы.
Выпроводив Эбергарда, полковник приказал никого не впускать. Что значило это распоряжение, адъютант уже хорошо знал. Он вынул из замаскированного в стене шкафа плед, раскинул его на диване, опустил на окнах шторы, потом пожелал шефу приятного отдыха и вышел. Фон Ритце снял китель, блаженно жмуря глаза, потянулся до хруста в суставах, не разуваясь, прилег на диван.
Еще со студенческих лет полковник страдал бессонницей и поэтому издавна приучался работать ночами. И за эти бессонные ночи Освальд фон Ритце столько перечитывал и передумывал, что скоро опередил не только университетских товарищей, но кое-кого и из учителей. Иногда на семинарах он выдвигал такие идеи, что дряхлые, отягощенные знаниями профессора только хватались от удивления за голову, Освальд спал по нескольку часов в сутки, но, получая удовлетворение от своих ночных приобретений, не замечал ни усталости, ни истощения. Так было в далекие годы юности. Теперь же он боялся ночей. Все чаще его дневник пестрел строками, исполненными апатии и неверия. Особенно после переезда в Киев. Неусыпная тревога преследовала его каждую минуту, ему удавалось отоспаться разве что в служебном кабинете.
Но на этот раз полковнику не дали возможности вздремнуть тревожные мысли. Только он попробовал закрыть глаза, сразу же в его ушах зазвучали слова фельдмаршала:
«Я не имел возможности познакомиться с ним, но слышал, что он — приятель и помощник рейхсминистра Альфреда Розенберга. Говорят, непревзойденный специалист в отрасли права, истории и экономики Востока. Вы не ошибетесь, если узнаете в нем истинного автора розенберговского труда «Украина — узел мировой политики». Такая акула за плотвичкой не отправляется…»
