— Фюрер убежден, что восстановление должно проводиться лишь настолько, насколько оно в интересах наших войск. Для этого необходимо будет привлечь местные мускульные ресурсы, И прежде всего специалистов. Только тогда мы станем настоящими хозяевами страны, когда сумеем использовать этот неисчерпаемый резервуар сил и знаний.
Всех политических деятелей Освальд фон Ритце делил на три категории. К первой, самой распространенной, он относил невежд и авантюристов, которые за стремительной болтовней прячут свое ничтожество и пустоту. Второй разновидностью были те, которые сумели кое-что познать и понять, но, боясь выпустить из своих рук убогие знания, всегда мрачно молчат, создавая вокруг себя ореол таинственности. Настоящими политиками он считал тех, которые говорили и действовали от излишка знаний и мыслей, от непоколебимой уверенности в себе. Именно к этой немногочисленной категории и отнес полковник своего гостя. Все сказанное Рехером было исполнено мудрости и здравого смысла. И фон Ритце не сомневался, что это лишь капельки из океана знаний, который тяжело плескался в глубоких глазах Рехера. «Недаром же он состоит в приятелях Розенберга. Фельдмаршал был прав, когда предупредил меня: с таким лучше дружить, чем враждовать. Только не прибыл ли он разузнать, куда девались драгоценности, добытые в Киеве? А что, если и ему предложить подарок?..»
Полный решимости, фон Ритце сказал:
— Мы рады бы продолжить беседу, но вас уже третий день ждет банкетный стол. Прошу к столу.
— Не корыстные намерения и не страх за содеянные грехи привели меня сюда. Я пришел с единственной целью: найти наконец правду. Двадцать три года жил мечтой о ней, дожидался этой поры, как смертельно больной ждет восхода солнца. Можете расстрелять меня, можете повесить, но скажу открыто: пока что я не ощутил тепла зажженного вами солнца! Ибо здешние янычары закрыли его своими черными душами…
Нет, профессор Шнипенко никак не напоминал того растерянного, дрожащего слизняка, которого видели перед собой гестаповцы две недели назад. Теперь он клокотал благородным гневом и неудержимой энергией. И, казалось, ничто не могло остановить его в этом неистовом словесном наступлении, к которому он тщательно готовился в течение двух последних недель. За прошедшие дни Шнипенко о многом передумал и пришел к непоколебимому убеждению, что большевистским комиссарам возврата не будет, что новая эпоха властно и надолго входит в надежное русло, поэтому всякий, кто понял это своевременно, легко может вознестись на ее гребень. Недаром же одни ловкачи до хруста в костях толпились у чиновных кресел городской управы, другие с готовностью нацепляли на себя желто-голубые повязки защитников нового порядка, третьи подбирали заржавевшие ключи к амвонам киевских соборов. Ежедневно косяки желающих толпились возле управы, чтобы купить у новых властей патенты на открытие парикмахерских и магазинов, столовых и бытовых мастерских. Газетки писали, что скоро должны открыться кинотеатры и опера, что какой-то пан Раховски объединяет учителей в некий своеобразный концерн, что при управе проводится регистрация учителей и школьного инвентаря. Поговаривали даже, что вскоре начнут работать университет, медицинский и театральный институты. Куда ни глянь — необозримые перспективы для каждого, кто не хочет остаться на мели. Инстинкт подсказывал Шнипенко: выжидать больше нельзя, час для действия настал! Несколько ночей собирался с мыслями, а когда узнал, что из Берлина прибыл представитель по гражданским делам Георг Рехер и начал налаживать контакты с местной интеллигенцией, подал письменное прошение принять его. (При этом он, конечно, не забыл присовокупить, что хочет сообщить тайну государственного значения.) Получив согласие, профессор бросился в атаку, нисколько не заботясь о том, к каким последствиям все это может привести.
— Что вы хотите сказать? — спросил Рехер.
— Я хочу сказать, что меня обвиняют без всяких на то оснований.
— Разбираться в правильности обвинений — дело органов гестапо.
— Гестапо не имеет никаких доказательств, компрометирующих меня, кроме анонимного доноса. Но я не имею доказательств, чтобы реабилитировать себя.
Впервые за час беседы Рехер глянул прямо в глаза Шнипенко. Однако профессор не уловил в этом взгляде ни сочувствия, ни осуждения. Это был взгляд опытного, сдержанного, привыкшего ко всяким неожиданностям человека.
— Так чего же вы хотите?
«Чего я хочу? А в самом деле, чего же я хочу? — И вдруг почувствовал, как пересыхает в горле, словно от выпитого только что спирта. — Любопытно, откуда у этого немца такое чистое украинское произношение? Ни малейшего акцента». Придирчивым взглядом стал ощупывать строгое, умное лицо, на котором выделялась темная родинка возле носа. Родинка… Такую родинку он как будто уже видел где-то. И высокий лоб, и залысины. Но где, при каких обстоятельствах?
— Я хотел бы… Я убедительно прошу выслушать меня. Самым объективным и суровым моим судьей является прожитая много жизнь. Только по ней вы сможете судить: мог ли я быть прислужником красных или нет?
