Так и сидели на разрыхленной земле в духоте и тьме. Час или два, неизвестно. Уже давно потеряли счет времени. Сколько суток прошло с тех пор, как поглотила их эта сырая яма? Забытым сном казалось то утро, когда прозвучал голос старого Якимчука: «Прячьтесь, дети!.. Облава!.. Эсэсы ходят по квартирам… Хватают всех без разбора…» Несколько раз Иван пытался восстановить в памяти все подробности того утра, чтобы понять, что же все-таки произошло, но тщетно. В голове запечатлелся только голос отца Олины, грязновато-желтая дверца тайника и какой-то грохот над головой. Потом — тишина и тьма. И бесконечное ожидание, когда же наконец откроется дверца.
Но она так и не открылась. Сомнений не оставалось: Олининых родителей не стало. Что их постигло, Иван догадывался. Догадывалась, конечно, и Олина. Но не обмолвилась ни единым словом, а лишь молча оплакивала отца и мать.
— Может, попытаемся выбраться?
— Не выйдет. На дверце буфет.
Все же попытались. Поднялись по лестнице, уперлись ладонями в квадратный деревянный люк. Трещали ступеньки под ногами, перед глазами плыли разноцветные круги, а дверца не поднималась. Поразмыслив, Иван предложил прокопать выход, но не было лопаты. Собственно, если бы она и была, вряд ли что-нибудь изменилось: стены погреба были выложены кирпичом. «Что же делать? Как вырваться из этой норы? — крылами подстреленной птицы трепетала в мозгу Ивана пугающая мысль. — Помощи ведь ждать неоткуда. Хлопцы… А что подумают хлопцы о моем исчезновении? Наверное, город уже пылает факелом. Наверное, подполье надрывается, выполняя приказ центра. А я сижу здесь…»
Почувствовал, как удушье стиснуло горло и свинцовая усталость свалилась на плечи. Хотелось лечь на спину, закинуть за голову руки и лежать, лежать… Но лечь было негде: маленький квадратик погреба заставлен бочками и ящиками, Иван оперся спиной о стену, прижался лицом к кирпичу: «Неужели конец?.. А может, Платон догадается и придет на помощь. Он должен прийти! Он непременно начнет розыски. Вот только как дать о себе знать?» Надежда постепенно успокаивала Ивана.
— А я кое-что придумала, — сказала Олина.
— Что именно?
— За бочкой лежат обручи. Если их поломать, можно сделать несколько скоб. Наточить их о кирпич не так трудно.
— Надеешься этими железками стену продолбить?
— Не знаю, можно ли продолбить, но подкопать можно. Пол ведь земляной. А потом снизу уже разбирать стену.
Слова Олины не вызвали у Ивана восторга: попробуй ржавой скобой расковырять почти двухметровую стену. Но делать было нечего. Принялся за работу. С горем пополам разломал обруч, заострил один обломок о кирпич. Потом на ощупь отодвинул из угла бочку, стал на колени и начал долбить землю. Как только ямка углубилась, Иван попытался вывернуть кирпич. Какова же была его радость, когда кирпич отделился. За ним второй, третий.
Однако вскоре пришлось оставить работу: над головой послышались шаги. От радости Иван швырнул свое орудие, обнял Олину, стал целовать. Она прижалась к нему, задрожала всем телом. И этот трепет подсказал Ивану, что с этого мгновения их дороги уже никогда не должны разойтись, что сама судьба начертала ему заботиться об этой девушке. Бросился к лестнице, чтобы забарабанить в дверцу кулаками, но Олина схватила его за руку:
— А если это немцы?
В самом деле, если там немцы? Стали ждать. Если вернулись родители, они прежде всего откроют погреб. Но дверца не раскрывалась…
Они снова начали копать. Но теперь дело не ладилось. Напомнили о себе усталость, голод, боль. Разодранные кирпичом пальцы кровоточили, ныла поясница.
Присели. Молча доставали распухшими пальцами капусту из бочки и сосали, сосали, чтобы хоть как-то утолить жажду. Потом опять долбили.
Кирпича осталось совсем немного, только над головой. Если разобрать его до потолка, тогда можно будет пробить путь на волю…
— Начинаю копать! Пожелай успела! — наконец сказал Иван радостно.
Взял металлический дугообразный обрубок в обе руки и ударил выпуклой частью по стене. Глинистая земля посыпалась на грудь. Он закрыл глаза, но дуги не выпустил из рук. Но чем дольше он орудовал, тем труднее становилось дышать. Глина сыпалась на шею, на голову, засоряла глаза, трещала на зубах. Он то и дело наклонялся над бочкой, хлебал из грязной пригоршни капустный рассол и снова вступал в поединок.
Почва осыпалась, наполняла погреб песчаной пылью, а Иван все орудовал скобой, пока не оторвался с потолка кирпич и не ударил его ребром по голове. Даже не вскрикнув, он мешком повалился на кучу земли. Олина привела его в чувство, но больше ничем помочь не могла.
— Ты куда? — спросил Иван, когда она полезла на лестницу.
— Нам нужно спешить. Ты отдохни, а я немного поковыряю.
