«Что это я опять впал в беллетристику? — спохватился Шнипенко, заметив, как его бывший спаситель закрыл глаза. — Я же хотел фактами, фактами убеждать его в своей непричастности к большевикам».
— Но в науке вы тоже не были последним?
— Да, некоторое старание я и тут проявил. Я боялся вызвать подозрение. Однако не думайте, что я смирно сидел в академическом запечке, хотя в ту пору это уже было героизмом. Уверяю вас, я воевал. Воевал, правда, осторожно, но беспощадно. У меня были личные счеты. Я еще не сказал вам, что они свели в могилу и мою жену…
Краешком глаза поглядел на Квачинского: окажет ли эта ложь впечатление или нет? Оказала. Значит, надо не терять благоприятного момента: куй железо, пока горячо!
— Да, да, они погубили мою жену. Вот тогда я и начал воевать с ренегатами в науке. Это, как правило, были люди недалекого полета. В своих натужно вымученных опусах они по неопытности передергивали факты, заимствовали чужие мысли, фразы. А я этим воспользовался. Их промахи становились в моих руках грозным оружием, ибо я обвинял их в опошлении марксизма, в оппортунизме и всяческих разновидностях ревизионизма. На те времена это были страшные приговоры. Даже без доказательств. Но я умело приводил доказательства. И никому не удалось устоять против меня.
— И все это вы могли бы подтвердить фактами?
— А почему же нет? Достаточно взять подшивки газет. Правда, от такой деятельности я скоро отказался. Во-первых, меня начали остерегаться. Во-вторых, нужны были слишком большие усилия, чтобы громить этих «ученых».
— С кем, в частности, вы расправились таким путем?
— Собственно, это были люди малоизвестные. Дарламова я разоблачил как плагиатора. Вервиченко обвинил в национализме и симпатиям к Махно. Проскурова, Махайторбу, Присецкого и, кажется, Потурая — в ревизионизме и опошлении марксизма… Но это лишь капля в море. Как я уже сказал, вскоре мне удалось воспользоваться и иными формами борьбы. Я имею в виду памятный всем год… Как только началась эта известная кампания, я сразу же с головой ушел в работу. Сначала писал анонимки, а потом давал показания непосредственно в сером доме о том, что такой-то «товарищ» агитировал меня… Через несколько дней «товарища» арестовывали. Пожалуй, ни один из царских следователей не отправил за свою жизнь в могилу стольких коммунистов, сколько отправил я…
— Кого же все-таки вы отправили?
— О, это дело нелегкое — всех припомнить! Скажу одно: их было много!
— А чем объяснить, что вам так верили? Неужели там сидели одни дураки?
Профессор давно ждал этого вопроса. Он знал, что значение его красноречия сведется к нулю, если он своевременно не поставит перед ним единицу. И у него была в запасе эта единица.
— А вы разве считаете меня дураком? О многих известных тогда «товарищах» я немало знал интимного, домашнего, так сказать. Ведь я вышел из их среды. К тому же у меня всегда была блестящая память. Вовремя вспомянутый анекдот, обычная шутка, случайные реплики… Нет, нет, я ничего не выдумывал. Я просто «по-партийному» интерпретировал запомнившиеся мне факты. Словом, воевал их же оружием: к каждому услышанному слову подходил с классовой точки зрения. Вот к примеру, несколько лет назад на прогулке по Днепру товарищ Явор между прочим сказал: «Эх, пойти бы сейчас в лес, как когда-то бывало…» Я воспроизвожу перед следователем буквально эти же слова, но подаю их с такой интонацией, с таким подтекстом, что следователь невольно думает: «Явор сожалеет о временах бандитизма». Явором начинают интересоваться и скоро узнают, что троюродный дядя его двоюродной сестры был причастен когда-то к какой-то банде. Тут же на Яворе можно ставить крест… Должен вам сказать, что руководящие «товарищи» оказались слишком неопытными и наивными в этих делах. Главная их беда — они были искрении, верили любому, лить бы он не был выходцем из буржуев. Сила их состояла именно в классовом сознании и преданности революции. Но стоило бросить малейшую тень на эту революционность, навести на людей подозрение, как они один за другим исчезали. При этом учтите, что окружающие никак не были на стороне этих потерпевших. Никто, кроме родных, даже не интересовался: справедливо или не справедливо арестован тот или иной «товарищ». Все надеялись, что «там и без нас разберутся». А «там» руководствовались принципом: лучше перегнуть, чем недогнуть. И перегибали с таким усердием, что от старой гвардии большевиков только перья летели. Одним словом, королем тогда был я, а не те, кому я мстил. И не думайте, что все это я делал своими руками. Я приближал к себе университетских активистов, преимущественно тех, кто жаждал славы или порывался к власти. Льстил им, пророчил большое будущее. Некоторым даже деньгами помогал. И как бы между прочим сообщал «возмутительные факты» о том или ином товарище. Ну, а эти ортодоксы уже сами добивали намеченную мною жертву…
— Скажите, профессором вы стали в тридцать седьмом году?
— В тридцать седьмом. А что?
— Значит, я не ошибся.
